Барбара Вуд - Дом обреченных

Марта, с раздраженным видом, не контролируя себя, спешила по коридору к комнате дяди Генри.

— Это все кольцо Тео! — крикнула она в ответ на мое утреннее приветствие. — Бабушка обыскала комнаты слуг и сама опросила их, но ничего от них не добилась. Теперь она грозит обыскать наши комнаты.

— Этого не может быть!

— Это правда, и я не понимаю такого обращения. Я искренне желаю, кто бы ни взял это кольцо, чтобы он вернул его.

— Почему оно так важно для нее? — спросила я, игнорируя намек, содержащийся в ее замечании.

— О, кольцо само по себе ей безразлично, дело в принципе. Бабушка не потерпит в доме воров. Она просто в бешенстве.

— Как сегодня дядя Генри?

Марта пожала плечами, что было не характерно для нее.

— Доктор Янг остался на ночь, он и сейчас здесь. Я собираюсь сменить тетю Анну. Мне кажется, она не спала ночами. О, Лейла, все это так огорчительно!

И Марта направилась дальше со своим рукоделием, как ребенок, которому не разрешили ехать на пикник. Моя тридцатидвухлетняя кузина могла быть такой ребячливой, обидчивой и избалованной, как маленькая девочка, и в то же время в ней явственно проступали черты старой девы. Она так закоснела в своих привычках, что малейшее изменение приводило ее в негодование. Я наблюдала, как она идет по коридору, ее кринолин покачивается, открывая кружево панталон под ярдами юбок, и думала, неужели я стану такой же после семи лет под этой крышей?

Прогулка была бодрящей и освежающей, позволившей мне побыть наедине с моими мыслями, хотя она не смогла избавить меня от головной боли, так что, когда я вернулась, незадолго до заката, пришлось просить Гертруду принести мне небольшую дозу лауданума к ужину. Никто из членов семьи этим вечером не ужинал внизу. Состояние дяди Генри требовало, чтобы его жена и сын дежурили у его постели; Марта уединилась в своей комнате и занялась одним из своих многочисленных рукоделий; Колин пропадал неизвестно где. Я рано заснула в тепле от жарко натопленного камина с раскрытой, но так и не прочитанной книгой.

На следующее утро я снова проснулась с головной болью, и, хотя это должно было меня встревожить, беспокойства не было. Мне не приходило в голову, что это может быть связано с чем-то иным, кроме напряжения, нависшего над домом, так что я приняла немного больше лауданума, прежде чем вступить в очередной день одиночества. Дневные часы я провела, изучая леса вокруг дома и наслаждаясь миром природы, а после легкого вечернего чая в моей комнате я устроилась в кресле почитать книгу стихотворений Эдгара Алана По, которую взяла из библиотеки внизу. Всюду стояла многозначительная тишина, будто сам дом затаил дыхание в предчувствии того, что должно произойти. Время остановилось. Слуги тихо перешептывались, шикали, стараясь не потревожить хрупкую атмосферу. Ни звука не доносилось из комнаты бедного дяди Генри, и никакого движения не было в коридорах. Мы все словно замерли в ожидании.

Головная боль вернулась на половине «Ворона», и я попросила Гертруду пригласить в мою комнату доктора Янга. Деликатный стук в дверь был характерен для доктора. Я спрятала ноги под множеством ярдов бархата моего домашнего платья, заложила закладкой страницу, которую читала, и разрешила войти.

Гертруда вошла первой, как будто проверяя дорогу, прежде чем позволить этому человеку войти. Ее крепкая фигура, в длинном бомбазиновом платье с жестким белым воротничком, с прямыми плечами, заполнила помещение. Она произвела быстрый дотошный осмотр комнаты, а затем более внимательно оглядела меня, чтобы убедиться, что в моем окружении нет ничего неуместного и что все пристойно, прежде чем сюда войдет посетитель-джентльмен.

— Благодарю вас за то, что вы пришли, сэр, — сказала я доктору Янгу, который терпеливо стоял за нею.

Гертруда, удовлетворенная тем, что я скромна и респектабельна, отступила в сторону, чтобы позволить доктору Янгу пройти, после чего она закрыла за ним дверь и встала перед ней, скрестив руки как страж.

— Как ваше самочувствие сегодня вечером, мисс Пембертон? — Излучаемое им тепло вдруг заполнило мою спальню и рассеяло все тени, а его улыбка, яркая и очаровательная, наполнила мое сердце чувством покоя. Все как будто встало на свои места, смягчились все разногласия. Такова была сила воздействия этой личности.

— Почти в превосходном здравии, доктор, — сдержанно ответила я, непривычная к тому, что в моей комнате находится кто-то кроме членов моей семьи.

Согнувшись без малейшего усилия, доктор Янг поставил передо мной гобеленовое кресло с прямой спинкой, так что мы сидели, глядя друг другу в глаза. Его взгляд был прямым и острым.

— Итак, что же вас беспокоит?

— Легкая головная боль, но это ничего страшного.

— Может быть, будет лучше, если вы позволите судить об этом мне?

Подвинувшись немного ближе, он щелкнул замком своего черного кожаного саквояжа. Вдруг Гертруда бесшумно скользнула в мою сторону, намекая, что она под рукой во время осмотра. Меня никогда прежде не осматривал врач, но во время болезни моей матери я достаточно часто присутствовала при этом.

Первое, что он сделал, это измерил ритм работы сердца, по пульсу на запястье, а я спокойно сидела, когда он начал проверять мои веки, цвет моих ушных мочек и кончик языка. Когда он затем вынул из своего саквояжа стетоскоп, я была довольна и обнадежена, поскольку решила, что доктор Янг — это человек, который наверняка проинформирован о самых современных методах. В Лондоне лишь один из врачей моей матери имел стетоскоп. Доктор Янг поместил цилиндр из полированного дерева в фут длиной у моей груди и приложил ухо к другому его концу.

— Пожалуйста, сделайте вдох. Благодарю вас. А теперь выдох. Благодарю вас.

Мы повторили это шесть раз, каждый раз конец инструмента перемещался по моей груди, и все время рядом была преданная Гертруда. Потом он положил стетоскоп в саквояж и защелкнул его. После этого доктор Янг продолжал своим успокаивающим глубоким голосом задавать мне вопросы.

— Страдали ли вы когда-нибудь нарушениями зрения?

— Нарушениями зрения? — По какой-то причине этот вопрос насторожил меня, заставив напрячься. — Мое зрение совершенно нормально, — твердо ответила я.

— За последние несколько дней была ли у вас тошнота?

— Вообще не было, сэр. — Рука Гертруды, которая оставалась на моем плече все это время, теперь, казалось, стала невыносимо тяжелой.

— Не замечали ли вы каких-то расстройств движения, потерю активности в одном или во всех членах или внезапную боль в них?

— Нет, сэр.

— Ваша речь внезапно изменялась когда-нибудь в сторону невнятности или заикания?