Дафна дю Морье - Трактир «Ямайка»

В долине дождь шел более равномерно, и ветер, хоть и дувший с завидным постоянством, был умеренной силы, и путь ему преграждали деревья и холм. Здесь, на возвышенности, не было такого естественного укрытия; здесь не было ничего, кроме пустоши по обе стороны дороги, а над головой — огромного, темного свода небес; и в шуме ветра слышался вой, которого не было прежде.

Мэри дрожала и придвигалась поближе к своему спутнику, так жмутся друг к другу замерзшие собаки. Он по-прежнему молчал, но девушка знала, что викарий повернулся и смотрит на нее, и впервые физически ощущала его близость: она чувствовала его дыхание у себя на лбу. Мэри помнила, что ее мокрая шаль и корсаж лежат на полу у ее ног и что она сидит совсем голая под грубым одеялом. Когда священник снова заговорил, девушка поняла, как он близко; его голос раздался неожиданно, он потряс Мэри и привел ее в замешательство.

— Вы очень молоды, Мэри Йеллан, — ласково сказал Френсис Дейви, — вы всего-навсего цыпленок, вокруг которого еще валяется разбитая скорлупа. Вы преодолеете ваш маленький кризис. Таким женщинам, как вы, незачем проливать слезы из-за человека, с которым они сталкивались раз или два в жизни, да и первый поцелуй не запоминается надолго. Вы очень скоро забудете вашего друга с его краденым пони. Ну же, осушите глаза; не вы первая кусаете локти из-за потерянного возлюбленного.

Викарий несерьезно относится к ее проблеме и считает ее чем-то незначительным — такова была первая реакция Мэри на его слова. А потом девушка удивилась, почему он не пытался утешить ее по-христиански, ничего не сказал о блаженстве молитвы, о мире, который дарует Господь, и о жизни вечной. Она вспомнила свою прошлую поездку с мистером Дейви: как он нахлестывал лошадь, пока та не понеслась вскачь, и как он скорчился на сиденье с вожжами в руках; и как сдавленным шепотом произносил слова, которых она не поняла. Девушка опять ощутила такое же беспокойство, как и тогда, чувство неловкости, которое она инстинктивно связывала с необычным цветом его волос и глаз, как будто его физическое отклонение от нормы было преградой между ним и остальным миром. В царстве животных странность — это нечто отвратительное, особь, не такая, как все, немедленно подвергается травле и уничтожению или изгоняется в пустыню. Едва об этом подумав, Мэри тут же упрекнула себя в ограниченности и нехристианском отношении к ближнему: этот человек был ее соплеменником и священнослужителем. И, бормоча извинения за то, что она вела себя перед ним как дура и говорила как уличная девка, Мэри потянулась за одеждой и стала судорожно натягивать ее под прикрытием одеяла.

— Полагаю, я был прав в своих предположениях, и с тех пор, как я видел вас в последний раз, в трактире «Ямайка» все было тихо? — спросил викарий немного погодя, следуя ходу своих мыслей. — Никакие повозки не тревожили ваш ранний сон, и трактирщик один забавлялся со своими стаканом и бутылкой?

Мэри, по-прежнему раздраженная и встревоженная мыслями о человеке, которого она потеряла, с трудом вернула себя к реальности. Она забыла о дяде почти на десять часов. И тут же бедняжка вспомнила весь ужас минувшей недели и тайну, которую она узнала. Девушка подумала о бесконечных бессонных ночах, о долгих днях, проведенных в одиночестве, и перед ней снова возникли остановившиеся, налитые кровью глаза дяди, его пьяная улыбка, его цепкие руки.

— Мистер Дейви, — прошептала она, — вы когда-нибудь слышали о тех, кто грабит разбившиеся суда?

Мэри никогда прежде не произносила этих слов вслух; она даже не задумывалась о них, и теперь, когда она услышала их из своих собственных уст, они прозвучали страшно и непристойно, как богохульство. В экипаже было темно, и девушка не могла видеть, какое они произвели впечатление на ее спутника, но она услышала, как тот сглотнул. Его глаза были скрыты от нее под широкополой черной шляпой, и она видела только смутные очертания его профиля: острый подбородок и выступающий нос.

— Когда-то, много лет назад, когда я была еще совсем ребенком, я слышала, как об этом рассказывал сосед, — сказала она, — а потом, позже, когда я была уже достаточно большая, чтобы понимать, ходили слухи о таких вещах — обрывки сплетен, которые тут же старались пресечь. Кто-то, вернувшись с северного побережья, принес с собой какую-то жуткую историю, но его тут же заставили замолчать: такие разговоры наш помещик запрещал, это было оскорблением приличий. Я не верила ни одной из этих историй; я спросила мать, и она сказала мне, что это ужасные выдумки злых людей: ничего подобного нет и не может быть. Она ошибалась. Теперь я знаю, что она ошибалась, мистер Дейви. Мой дядя — один из них; он сам мне это сказал.

Ее спутник по-прежнему ничего не отвечал; он сидел неподвижно, как изваяние, и Мэри снова заговорила, по-прежнему шепотом:

— Они все замешаны в этом, все до единого, от побережья до берегов Тамара, все те, кого я видела в ту первую субботу в баре трактира. Цыгане, браконьеры, матросы, разносчик с гнилыми зубами. Они убивали женщин и детей своими собственными руками; они держали их под водой; они убивали их обломками скал и камнями. Повозки, которые ночами путешествуют по дорогам, — это повозки смерти, и развозят они не просто контрабанду — кому бочонки с бренди, кому тюки с табаком, — а весь груз затонувших судов, купленный ценою крови, имущество и собственность убитых людей. Вот почему моего дядю боятся и ненавидят робкие люди в деревнях и на фермах, и вот почему все двери заперты для него, и вот почему кареты проезжают мимо его дома в тучах пыли. Все подозревают его, но никто не может доказать. Моя тетя живет в смертном ужасе перед разоблачением, но дяде достаточно просто напиться в присутствии незнакомца, и его секрет станет известен всему свету. Вот, мистер Дейви, теперь вы знаете правду о трактире «Ямайка».

Едва дыша, Мэри прислонилась к стенке экипажа, кусая губы и ломая руки от избытка чувств, с которыми не могла совладать, обессиленная и потрясенная потоком слов, вырвавшихся у нее; и где-то в темных закоулках ее сознания некий образ требовал, чтобы она его узнала, и пробивался к свету, беспощадный к ее чувствам; это было лицо Джема Мерлина, человека, которого она любила, злобное и искаженное, ужасно и окончательно сливающееся с лицом его брата.

Лицо под черной широкополой шляпой повернулось к ней; девушка заметила внезапный взмах белых ресниц, и губы зашевелились.

— Значит, трактирщик разговаривает, когда он пьян? — спросил викарий, и Мэри показалось, что его голосу недостает обычной мягкости; он звучал резче, как бы на более высокой ноте; но когда девушка взглянула на своего спутника, его глаза смотрели на нее как всегда холодно и безразлично.