Джейн Хичкок - Светские преступления

— То есть с ее первым богатым стариком?

— Ну да.

— Хочешь сказать, что она могла пристукнуть и его? — Эжени округлила глаза, как ребенок, которому доверили страшную тайну.

— А ты думаешь, не могла?

— Моника де Пасси — маньяк-убийца! «Тысяча и одна ночь» наоборот! Шехерезада с бензопилой! Нет, в самом деле! Это непременно надо выяснить.

— Так я и сделаю.

Я позвонила еще одному давнему другу, Бернару Лонгвилю. Одно время он был генеральным консулом в Нью-Йорке, а теперь помощник президента и находится в Елисейском дворце. Если кто и в силах мне помочь, так это он.

Лонгвиль, весьма общительный и культурный человек, убежденный холостяк, во время своего пребывания в Америке был моим фаворитом. Приятная внешность, безупречные манеры и неординарное чувство юмора делали его идеальным кавалером, и он был, что называется, нарасхват. Когда Люциус уезжал по делам, я чаще всего просила именно Бернара сопровождать меня в оперу и на другие культурные мероприятия. В числе прочего он разделял мое увлечение эпохой Людовика XVI.

Мы встретились в баре отеля «Ритц». В дни процветания я неизменно останавливалась там в сравнительно небольших апартаментах на верхнем этаже с видом на парижские крыши, предпочитая их уют великолепию покоев в «Шанси», которым, в свою очередь, отдавал предпочтение мой муж. «Ритц» больше напоминал пансион, чем гостиницу. Бывая там, я всегда приглашала Бернара на ленч. Это стало нашим маленьким ритуалом, как и их фирменное блюдо — салат «никуаз».

Пунктуальность была одним из приятных качеств Бернара. Мы поприветствовали друг друга — исполненные тепла и о многом говорящие объятия двух близких друзей после разлуки, за время которой одному из них пришлось столкнуться с испытаниями. Потом мы расположились за столиком в углу темного от дубовых панелей, едва освещенного бара.

Первые минут десять мы обменивались дежурными любезностями и свежими сплетнями. Когда был сделан заказ и выпит первый стакан вина, «чтобы расслабить тело и душу», Бернар улыбнулся и заметил:

— Джо, ты, как всегда, отлично выглядишь.

— Бернар, ты не умеешь лгать, — отпарировала я. — Удивляюсь, как тебе удалось сделать дипломатическую карьеру!

— Просто ты меня слишком хорошо знаешь, — ответил он со смешком. — Честно говоря, я до сих пор не могу поверить во всю эту историю. Мне Люциус всегда казался немного странным, но я бы никогда не мог предположить такого поворота событий.

— Я тоже. Тем не менее факт остается фактом. — Я решила, что настал момент перейти к сути вопроса. — Мне понадобится твоя помощь.

— Все, что только пожелаешь! — воскликнул Бернар без малейшего колебания.

— Француженка, в пользу которой Люциус изменил завещание, — эта Моника де Пасси — была несколько раз замужем еще до него. Нужно выяснить все о смерти ее второго мужа. Насколько мне известно, начатое расследование было замято.

Я знала, что тактичный Лонгвиль ни за что не спросит, зачем мне эта информация.

— Ты знаешь, кто он и откуда?

— Пьер Марсель из Нейи. Как супруги они жили на улице Парментье. Больше мне ничего не известно. Ах да! Вот фотография Моники с ее третьим мужем, графом де Пасси.

Как и Эжени, Бернар долго всматривался в фотографию.

— Она выглядит… — Он помедлил, подбирая определение.

— Опасной, — подсказала я.

— Пожалуй, — согласился он и снова опустил взгляд, теперь уже на обратную сторону фотографии, где были виньеткой выведены имена. — Буро… безобразное имя! Зато редкое. — Он помолчал. — Впрочем, не хочу обнадеживать тебя. Во Франции не так-то легко навести справки, особенно если речь идет о семейной истории. Ты в курсе, что здесь даже свидетельства о рождении и смерти — вещь частная и контролю государства не подлежат? Доступ открыт только к тем, которым более сотни лет.

— Почему?

— Потому что везде свой порядок. Этот закон был принят, чтобы исключить всякую возможность повторения прецедента времен Второй мировой, когда немцы поднимали архивы в поисках еврейских предков. Подобные сведения были объявлены секретными, и теперь каждый вправе утаить их, если сочтет нужным.

— Понятно, но как же тогда полицейские расследования? Это ведь особый случай, так?

— Нет, не так. Свидетельство о смерти не может быть обнародовано без согласия семьи, ни в коем случае. А уж совать туда нос нелегально — дело подсудное.

— Значит, забудь о моей просьбе. Бог свидетель, у меня нет ни малейшего желания причинять тебе неприятности.

— Джо, перестань! — засмеялся Бернар. — Я так часто нарывался на них по собственному желанию, что лишний раз не повредит. Посмотрим, что удастся сделать. Как говорится у нас, французов, отчего не подразнить закон, если есть возможность. Можно пока оставить себе эту пару?

— Конечно.

Он сунул фотографию в карман и поднял стакан.

— Джо, ты знаешь, что я питаю к тебе слабость. А разум, как сказал Ларошфуко, всегда идет на поводу у сердца.

Простившись с Бернаром, я беззаботно прошлась до Консьержери, до башни, где Мария Антуанетта провела последние месяцы перед казнью. Как ни странно, я еще ни разу не заглядывала в эту сырую темницу, предпочитая Версаль, Большой Трианон и Амо, где прошли более светлые дни ее жизни.

Вокруг сновали туристы, а я все стояла, глядя внутрь тесной и мрачной кельи. Там за столом сидела восковая фигура в простой крестьянской одежде и седом парике — символ бесконечного одиночества, женщина с преждевременно состарившимся телом, но не сломленной невзгодами душой.

Затем я нашла списки тех, кто окончил свою жизнь под ножом гильотины. Моника не солгала: один лист целиком состоял из де Пасси. Стоя перед ним, я представляла, как ее ведут на эшафот, а я, палач, жду у тускло поблескивающего лезвия.

Несколько последующих дней прошло в беготне по антикварным лавкам и домам ткани. Делая покупки для своего последнего клиента, я избегала дорогих магазинов и держалась ближе к обширному блошиному рынку в предместье Парижа, где дилеры были попроще. Там меня никто не знал и можно было поторговаться.

В один из таких дней после обеда Эжени пригласила меня к себе в студию. Я всегда с удовольствием заходила туда, а на этот раз она еще и пообещала мне сюрприз. Эжени моделировала драгоценные украшения для модного ювелирного магазина на улице Бонапарт. Так как воображения ей было не занимать, они выходили на славу, хотя и выполнялись из поддельных материалов. Как-то раз баснословно богатая индианка скупила все, что было выставлено Эжени на продажу, и увезла к себе в Хайпур, чтобы воспроизвести в золоте с драгоценными камнями.