Лиза Джексон - Тень сомнения

Желчь поднялась к горлу Уэстона, когда мужчина снял рубашку. Спрятанная в кармане рогатка давила ему на бедро, у него появилось искушение прицелиться через окно и пустить камень прямо в затылок этому типу. А почему бы и нет? Ничего другого этот гад не заслужил.

Уэстон потянулся за своим оружием, когда вновь раздался голос Микки:

– Да, милый, да, да, да! Вот так!

Уэстон съежился. Сколько раз мать повторяла и ему, и его младшему брату, что надо вести себя хорошо, играть по-честному, никогда не обманывать! Каждое воскресенье она водила их в церковь, где с высокой кафедры преподобный Джонс, самый скучный проповедник на всем белом свете, бесконечно распространялся насчет гнева божьего. Мама всегда говорила Уэстону, что он должен быть честен с самим собой, со своей семьей и с богом. Она много раз повторяла ему, что десять заповедей никогда нельзя нарушать, – и вот, взгляните на нее! Трахается с каким-то мужиком, будь она проклята!

В комнате было слишком темно, чтобы разглядеть лицо мужчины, но, пока Уэстон смотрел на его веснушчатую волосатую спину, у него возникло тошнотворное ощущение, что этот тип ему знаком. На стене напротив кровати висело зеркало, но мужчина так ни разу и не поднял голову, поэтому все, что Уэстон видел, – это его затылок, когда он оседлал маму, повернувшись спиной к окну. Уэстон услыхал, как взвизгнула открываемая металлическая «молния».

– Ты меня хочешь, детка?

Точно, этот голос он уже слышал раньше.

– Да.

– Очень хочешь, детка? Покажи папочке, как сильно ты его хочешь.

Уэстон больше не мог терпеть ни минуты. Вытащив из заднего кармана рогатку и острый обломок скалы, он прицелился сквозь открытое окно, прямо в белую, покрытую веснушками спину, оттянул толстую полоску резины и пустил свой маленький смертоносный снаряд.

Дзинь! Зеркало над письменным столом разбилось, ошеломленный мужчина вскрикнул и оглянулся через плечо.

Вот дерьмо! Уэстон уже спрыгнул с сука, но в последнее мгновение он успел разглядеть красную рожу Датча Холланда.

– Это был твой сын? – спросил Датч.

Уэстон нырнул в кусты, вспугнув кролика, и бросился бежать через лес. Ветви хлестали его по лицу, колючие кусты ежевики цеплялись за ноги, а он все бежал, сердитый и перепуганный, углубляясь в чащу. Слезы катились по его щекам, сердце выскакивало из груди, но перед глазами было только одно: образ матери, его доброй, набожной, регулярно посещающей церковь матери.

Он прятался в лесу всю ночь, скрючившись под скальным выступом, и ему мерещились кугуары, медведи и койоты. Он провел там весь следующий день – голодный, усталый, преследуемый мыслями о своей матери-шлюхе. Ему не хотелось жить, он надеялся, что она заболеет от беспокойства за него. Когда настала ночь, он снова уснул в лесу, но на этот раз ближе к дому – настолько близко, что сквозь деревья ему видны были пятна теплого золотистого света в окнах.

На третий день живот у него свело судорогой от голода. Он прокрался в кухню, чтобы взять пару банок кока-колы и коробку печенья из кладовой, и именно там его застала мать. Она была в бежевом брючном костюме, с сумкой через плечо, словно собралась в супермаркет. В ее спокойных голубых глазах не отражалось никаких чувств.

– Я думаю, нам надо поговорить, Уэс, – сказала она. – Где ты пропадал? Твой отец очень сердится из-за того, что ты убежал.

Уэстон не сказал ни слова, просто молча стоял у раздвижных дверей, готовый снова сбежать в лес. Микки, нахмурившись, покачала головой.

– Посмотри на себя. Ты весь вымазался. Поднимайся наверх, вымойся и переоденься, и я думаю, мне удастся убедить отца не наказывать тебя.

Уэстон прищурился. Тут что-то не так. Все не так! Каждое ее слово – ложь!

– Я сказала ему, что ты разбил зеркало в доме для гостей, испугался и убежал от меня. Мне удалось убедить его, что лучше дать тебе время одуматься и вернуться домой добровольно, чем высылать на поиски полицию. Но твой отец... ну, ты же его знаешь. Как я уже сказала, он очень сердит на тебя, сынок. Очень сердит.

– А как насчет тебя? На тебя он тоже злится?

– С какой стати он должен сердиться на меня? – спросила Микки с таким невинным видом, будто и вправду не понимала. Она трахалась со злейшим врагом отца и разыгрывала из себя святую простоту.

– Из-за того типа.

– Какого типа?

– Мистера Холланда. Ты же была в постели с мистером Холландом! Вы с ним трахались!

– Что?! – Микки быстро подошла к нему и закатила ему такую оплеуху, что он ударился головой о стену. – Чтобы я в своем доме таких грязных слов не слышала!

– Но ведь вы с ним...

Она наградила его второй оплеухой.

– Не смей повторять эту грязную ложь обо мне, Уэстон. Я твоя мать и заслуживаю уважения. Итак, я замолвлю за тебя словечко перед отцом, попрошу его не наказывать тебя слишком строго за то, что ты разбил зеркало и убежал в лес. Но если ты будешь распускать обо мне лживые сплетни, я ничего не смогу для тебя сделать.

– Я не лгу!

– Разумеется, лжешь! – Она наклонилась к нему, ее лицо исказила злобная гримаса. – Ты был лживым мальчишкой с того дня, как появился на свет, Уэстон. Вечно придумывал всякие небылицы, но до сегодняшнего дня они были хотя бы безобидными. А теперь... то, что ты говоришь, это... это злонамеренная ложь. И если ты еще раз повторишь хоть слово, клянусь тебе, я все расскажу твоему отцу, и он превратит твою жизнь в ад. Он может это сделать, ты же знаешь. Так что ты выбираешь? Ты будешь наказан за разбитое зеркало и побег из дому – или предпочтешь повторять лживые измышления насчет меня, и тогда отец запрет тебя в погребе с пауками?

– Я не боюсь пауков!

Микки вопросительно подняла бровь.

– Нет? Что ж, это отрадно слышать. Но еще приятнее мне было бы узнать, что ты умный мальчик, каким я всегда тебя считала. Умный, добрый, любящий сын.

Выпрямившись, она скрестила руки под грудью, и Уэстон постарался изгнать из памяти образ ее сосков, и белой кожи, и толстых пальцев Датча Холланда, прикасающихся к ней. Выбора у него не было. Банки с кока-колой выскользнули из его онемевших пальцев и покатились по выложенному дубовыми половицами полу.

– Ладно, – прошептал он, опустив голову.

– Что – ладно?

– Ладно, я ничего не скажу про мистера Холланда.

– То есть ты хочешь сказать, что не будешь лгать обо мне. Он заглянул ей в глаза и прочел в них холодную решимость.

– Я скажу то, что ты хочешь.

– Я хочу только правды, Уэстон. А теперь беги наверх, вымойся как следует и выброси свою рогатку в мусорный бак. Тебя, разумеется, ждет наказание, но не слишком строгое: посидишь недельку дома, вот и все. Я скажу твоему отцу, что ты просишь прощения и очень сожалеешь. Ну как, договорились? – Ее улыбка была яркой и искусственной, как фальшивое золото.