Линда Ховард - Он не ангел

Мужчина с улыбкой пожал ее, и в этот миг Дреа все поняла. Сомнений не было, она это знала, и все.

Слезы выступили на глазах, покатились по щекам, но улыбка не сходила с ее лица. Крепко сжав руку сына, они поднесла ее к губам, скользнула легким поцелуем по суставам его пальцев. Это был ее сын по имени Олбан.

– А! – тихо произнесла женщина. – Понимаю.

Дреа не знала, о чем она, но это ее сейчас мало интересовало. После стольких лет бесплодных страданий она наконец держала за руку своего сына, смотрела ему в глаза, в которых отражалась его душа, ненадолго задержавшаяся в крошечном тельце ее ребенка. Останься он жить, вряд ли бы, повзрослев, он выглядел именно так: у него не могло быть таких черт лица. Но душа… душа, без сомнения, принадлежала ее ребенку, который все-таки жил, пусть и в другом измерении.

– Она меня любила, – сказал Олбан, продолжая лучезарно улыбаться. – Я это чувствовал, и вы сами видите, как чиста ее любовь. В обмен на мое спасение она предлагала свою жизнь.

– Кому это когда помогало? – устало заметил владелец похоронного бюро не без цинизма, но с сочувствием человека, не раз видевшего эту трагическую сцену, которая неизменно имела один и тот же результат.

– Грегори! – воскликнула женщина, забавляясь и одновременно увещевая его. – Он здесь не так давно, – объяснила она Дреа, – так что…

– Еще многое помнит, – договорила Дреа. Она не могла сдержать улыбку, потому что Олбан тоже улыбался. Он держал ее за руку, а остальное не имело значения, ей теперь было хорошо.

– Это точно, – сказал Олбан. Повторяя недавний жест Дреа, он поднес ее руку к губам и легким поцелуем прикоснулся к ее пальцам. – Она и сама тогда была пятнадцатилетним ребенком, но так любила меня, что не задумываясь пожертвовала бы ради меня собой. Поэтому я привел ее сюда. В ее жизни было много дурного, но в ней жила и чистейшая любовь. Она заслужила второй шанс. Свидетельствую.

– Я за, – поддержала его высокая худая блондинка. – Любовь до сих пор живет в ее сердце. Я свидетельствую.

– Я тоже, – отозвался высокий и статный мужчина, жизненные наслоения которого говорили о тяжких страданиях, болезненном уродстве его телесной оболочки, приковавшем его когда-то к инвалидному креслу. – Свидетельствую.

Трое из одиннадцати, окружавших Дреа, решили, что давать ей второй шанс бессмысленно, но даже они не выражали по отношению к ней никакого недоброжелательства. Просто сомневались, что она попала к ним по назначению. Дреа не чувствовала обиды: им здесь не было места, хотя расхождение во мнениях, очевидно, допускалось.

Мгновение женщина, слегка опустив веки, стояла, обратив голову к небу. Она словно бы слушала какую-то песню, доступную только ее слуху. Затем, улыбнувшись, повернулась к Дреа.

– Любовь матери, чистейшая из всех форм любви, спасла вас. – Она коснулась руки Дреа, руки, все еще сжимавшей руку Олбана. – Вы заслужили второй шанс, – проговорила она. – А теперь возвращайтесь и постарайтесь им воспользоваться.

Врач уже собирал свой саквояж – он ничего не мог сделать. Ничего, даже если бы оказался здесь сразу после аварии. Вверху на шоссе мелькали синие, красные и желтые огоньки. Ослепительно яркие огни реанимации были установлены так, чтобы светить вниз, на машину. Вокруг раздавались голоса, потрескивали рации. На фоне прочих звуков выделялся рокот двигателя машины техпомощи. И все-таки доктор уловил нечто странное, что заставило его остановиться и прислушаться, подняв голову.

– Что такое? – спросил его напарник. Он тоже остановился и огляделся вокруг.

– Я вроде что-то слышал.

– Что?

– Сам не знаю. Похоже на… это. – Он продемонстрировал, сделав неглубокий, быстрый вдох через рот.

– Как ты мог расслышать это при таком шуме?

– Постой, вот снова. Неужели ты не слышал?

– Да нет.

Врач с досадой огляделся вокруг. Определенно он что-то слышал, причем дважды, вот только что? Звук доносился откуда-то слева, от разбитой машины. Наверное, обломился какой-то сук или что-то в этом роде.

Тело женщины уже было прикрыто одеялом, они постарались сделать это как можно тщательнее, учитывая то, что она оказалась пришпилена к сиденью деревом, прошившим ей грудь. Картина – жуть. Только не надо принимать это близко к сердцу, подумал доктор, но знал, что подобное не забывается. Доктору очень не хотелось возвращаться к изуродованному телу, но, черт возьми, он уже третий раз слышал этот звук, раздававшийся с того места, где лежала женщина. Точно.

Он встал и наклонился поближе к обломкам, напряг слух. Да, вот оно. Снова… и вдруг увидел, что одеяло шевелится, будто при вдохе засасываясь в рот и распрямляясь при выдохе.

Он застыл словно пораженный громом. Два невероятно долгих мгновения он не мог пошевелиться.

– Черт! – выпалил он и сорвал одеяло с лица женщины, когда снова обрел способность говорить и двигаться.

– Что там? – Испуганный напарник вскочил на ноги.

Невероятно. Просто фантастика какая-то. Врач прижал пальцы к шее женщины, нащупывая пульс. Пульс был, хотя он мог бы поклясться жизнью, что всего несколько минут назад его не было. Теперь под пальцами, пусть слабое и учащенное, но ощущалось биение жизни.

– Она жива! – завопил он. – Господи! Тащи сюда топор! Тут живой человек!

Глава 18

Она то приходила в сознание, то отключалась. Но предпочитала второе. Потому что тогда не чувствовала боли. А боль была зверская, от которой нет спасения. Временами, когда действие наркотиков начинало ослабевать или, напротив, набирало силу, боль становилась терпимой, сознание прояснялось и до нее доходило, что это цена, которую она платит за второй шанс. Ничто не напоминало волшебное исцеление и легкое возвращение в мир живых. Приходилось брать волю в кулак и мужественно переносить страдания, хотя никакого мужества не было и в помине.

Все, что она совершала в своей жизни, шаг за шагом неуклонно вело на то пустынное шоссе, где произошла эта страшная катастрофа. Там оборвалась ее жизнь. Но ее вернули назад, заставив претерпеть все муки возвращения.

Отчетливо, в мельчайших подробностях, она помнила, что произошло с ней после смерти. Даже наркотики не могли вытравить из ее сознания этих воспоминаний. Гораздо более туманной ей казалась реальность. Иногда она слышала разговор медсестер, когда те заходили в ее реанимационную палату. Их слова проникали в ее голову и тут же покидали ее, лишь изредка обретая смысл, но чаще оставаясь пустым звуком. Однако, уловив что-то, она чувствовала отстраненное удивление: в ее груди застряло дерево? Чушь какая. Ведь она рассматривала себя. И неужели не увидела бы это? Она плохо помнила события, предшествующие катастрофе, и все, что произошло сразу после нее. Хотя, если ее проткнуло деревом, это, конечно, все объясняет. Тогда понятно, отчего эта невыразимая боль в груди разливается по всему телу, проникая в каждую клетку. Она не различала ни дня, ни ночи и по большей части не осознавала ничего, кроме больничной койки, к которой была прикована, и этой Суки Боли, с которой вела непрестанную борьбу.