Барбара Вуд - Дом обреченных

И таким образом, пока часы мягко отсчитывали два часа ночи, а ветер штурмовал мои окна, я начала пробиваться сквозь неуклюжий и архаичный литературный стиль доктора Уиллиса.

Глава XIV. Об инфекционных и злокачественных лихорадках по их разновидностям и других эпидемиологических заболеваниях.

Там я прочла следующее:

«Описав природу чумы, следуя порядку нашего трактата, мы должны вернуться к недугам, которые кажутся ближайшими к ней по природе. Главным образом это лихорадки, именуемые заразными и злокачественными, поскольку неоднократно замечено, что лихорадки иногда властвуют над всем населением и по интенсивности симптомов, массовым жертвам среди заболевших и большой силе инфекции редко уступают чуме. Тем не менее из-за того, что они имитируют тип септицемии, и не так массово убивают или инфицируют остальных, как чума, что они заслуживают наименования не чумы, но названия чумной лихорадки. Кроме того, есть лихорадки другого рода, злокачественные и инфекционные заболевания, более слабые, хотя они и являются инфекционными…».

Я пролистала несколько страниц. Очевидно, бубонная чума и другие чумные лихорадки не были мне интересны. Мне надо двигаться медленнее, тщательнее, чтобы обнаружить скрытый в этой книге «клад».

Доктор Уиллис продолжал описывать слабые лихорадки, сыпной тиф и прочие опасные заразные заболевания, ссылаясь на примеры таких знатных лиц, как граф Эссекс и графиня Кентская.

Я читала дальше.

«Потогонным средством здесь может быть только шкура жабы, хорошо очищенная солью, а потом вымоченная в лучшем вине и слегка пережженная в глиняном горшке. С наступлением осени этот недуг значительно ослабляет свою обычную свирепость, лихорадка ослабевает и многие выздоравливают…»

Здесь он все еще писал об эпидемиологических заболеваниях, которые косили свои бесчисленные жертвы. До сих пор после многих страниц кропотливого чтения не обнаружилось ничего относящегося к делу. Я уже собиралась захлопнуть книгу, заподозрив в ее внезапном появлении в моей спальне недоразумение или глупую шутку, когда мой взгляд упал на строчки:

«Кроме того, существуют иные лихорадки, при основных симптомах которых мы можем рассматривать отход их природы от природы чумы, в которых нет ничего эпидемиологического».

Мой взгляд спустился ниже, к словам «нет ничего эпидемиологического». Поменяв положение в кресле, я поднесла книгу ближе к глазам и продолжала читать медленнее.

«…Когда такая лихорадка только начинается — это что-то, похожее на гнилостный synochus; но излечить ее невозможно, и она всегда фатальна. Эта лихорадка, которую мы называем болезнью мозга, может развиться постепенно со вспышкой чрезвычайно опасных симптомов, их история связана с отдельными семействами. В частности, одно наблюдение, которое я сделал, неподалеку от Саммер Солстейс, касалось сына сэра Джеффри из Пембер-тауна в Пэрише, что к югу от Лондона. История гласит, что почтенный сэр Джеффри пострадал от того же жребия, что и его сын, которого теперь беспокоили симптомы лихорадки. Среди них были бред, сумасшествие, неистовство, помрачение сознания, сонливость, головокружение, тремор, конвульсии и разные другие расстройства головы, и они нанесли великий вред мозгу и нервам. После смерти сына и отца я имел возможность взглянуть на мозги обоих; имея позволение семьи исследовать природу Пембертаунской болезни, я нашел Пойсоново яйцо, каковое название я дал опухоли, которая вросла в ткани мозга и повредила артерии, так что ни один аптекарь не мог помочь и жертвы не могли избавиться от наследственного недуга. В Херсте, где сэр Джеффри и его сын оказались поражены болезнью мозга, были и другие больные члены семьи, которых ожидает та же участь, поскольку по воле Божьей опухоль эта врожденная, и возможности врачей здесь сводятся к нулю, болезнь мозга (Пембертаунская лихорадка) не поддается практическому излечению…».

Я долго сидела, упершись взглядом в эти последние слова, распахнутая книга лежала на коленях. Кроме небольшой ссылки, написанной в 1674 году Томасом Уиллисом, больше ничего на этот счет не было сказано. Следующая страница начиналась со слов: «Не менее частым симптомом лихорадки является диарея, или кровавый понос…». Изложенное не имело ничего общего с болезнью Пембертонов. Краткий пример, как и остальные перед ним, был лаконичным и впечатляющим, доходчивым и не требующим дальнейшего развития. Доктор Томас Уиллис из Англии Кромвеля был авторитетом по лихорадкам и мозгу и был вызван для лечения семьи в Херсте. Не эпидемиологическая и не заразная, как чума или инфекции, болезнь Пембертонов была типичной для их семьи и проявляла характерные свойства по линии рода.

Со вздохом я опустила голову на спинку кресла и уставилась в потолок, слезы щипали мои глаза. Так значит… это была правда… Двести лет или больше мы были обреченными жертвами опухоли мозга, такой же наследственной, как гемофилия, и не поддающейся излечению. Пембертоны были обречены.

Я не знала, когда я наконец выползла из кресла, размяла ноги и добрела до кровати, но между гардинами пробивался серый свет, и особый холод, присущий раннему утру, заставлял меня дрожать. Я провела за чтением всю ночь. С ощущением пустоты я зарылась между простынями своей постели, двигаясь, как автомат, и оставалась там долгое время. Перед моими глазами плыло провидческое лицо Томаса Уиллиса, человека, который открыл и описал болезнь Пембертонов, и я не знала, проклинать ли его за это или благословлять. По крайней мере, из его архаичных слов я узнала причину истерии в этой семье и получила ответы, которые искала. Это действительно была болезнь Пембертонов, и злой рок должен привести любого потомка сэра Джеффри из Пембер-тауна к трагическому концу.

Так, значит, и мой отец оказался ее жертвой и в своем беспомощном бреду убил моего брата Томаса и себя. Опухоль убила моего двоюродного дедушку Майкла, дедушку сэра Джона и теперь завладела дядей Генри. Она заявила бы права и на отца Колина, если бы не безвременное происшествие с коляской.

Что ж, я хотела доказательств, и теперь они у меня были. Научные факты, которые наблюдал и изложил заслуживающий доверия человек. Вскрытия показывали болезнь Пембертонов с полной определенностью, и мы все должны иметь малейшие зародыши ее в наших мозгах.

Была ли она теперь в моей голове, маленькое семя смерти, лежащее в спячке до того времени, пока не прорастет и не разовьется в инструмент зла? Подошла ли опухоль моего собственного мозга к периоду созревания или она затаится на много лет, прежде чем поразить меня? И Марту тоже, и кузена Теодора. Сколько у них в запасе времени? Последуют ли они за братом сэра Джона Майклом, умерев в тридцать с лишним, или им будет около шестидесяти, как дяде Генри теперь? И Колин… Слезы навернулись на глаза. Боже милосердный, Колин тоже был обречен. Его мозг, хотя и грубый, и невоспитанный, также таил зачатки опухоли, которая рано или поздно приведет его к лихорадке и бреду.