Синтия Ричи - Опасный талант

— Вы же проходили с гувернером события последней войны, Хью.

— Но Стивенс же там не был, — возразил Хью, — и он рассказывал только лишь о датах и местах сражений.

Держась рукой за голову, словно испытывал головную боль, он заныл:

— Как я могу удержать все это в голове, если я не знаю, как все это происходило на самом деле?

— Думаю, все, что тебе нужно знать — это то, что реальная война совсем не похожа на ту, которую ведут игрушечные армии на твоей кровати, — со сдержанной строгостью ответил Станден. — По оловянным солдатикам не плачут жены и дети, когда они погибают.

— Знаю, — сказал Хью, рассеянно почесывая зудящую кожу и окидывая взглядом игрушечных солдат, разбросанных по долинам и холмам, в которые он превратил покрывало. — Папа читал мне военные сводки. Ну ладно, если не хотите рассказывать о своем военном опыте, может, покажете тогда тактические ходы?

Приподняв бровь, герцог бросил взгляд на Грейс, и, поднявшись со стула, смел солдатиков в коробку. Затем, сидя на корточках, принялся расставлять солдатиков на полу, имитируя диспозицию армий в битве при Ватерлоо, сопровождая свои движения комментариями, которые свесившийся с кровати Хью слушал разинув рот. Станден рассказывал, как Бонапарт предпринял отчаянную атаку на укрепленный замок, удерживаемый превосходящими силами обороняющихся англичан.

— А вы там были? — наконец спросил Хью, пораженный огромными потерями с обеих сторон.

— Да, — ответил Станден, поднимая с пола офицера. — Вот он я.

— Живы и здоровы, — пробормотала Грейс, — слава Всевышнему.

— Да, моя дорогая, — почти машинально отозвался герцог, но благодарно улыбнулся Грейс. Глядя на нее многозначительным взглядом, он продолжал: — Однако я потерял много хороших солдат и намерен для тех, за кого я отвечаю, сделать в дальнейшем все, что в моих силах.

Затем, обращая на Хью свой повелительный взгляд, добавил:

— Тебе предстоит вести собственную войну, мой мальчик. Лучше тебе сейчас отдохнуть, чем слушать еще одну историю о безрассудной храбрости на поле боя.

— Но мне скучно, — замычал Хью, отталкивая Грейс, когда она стала взбивать его подушки.

— Нет. Ты болен, и эту битву ты, похоже, проиграл.

Свернувшись от обиды калачиком, Хью пробурчал:

— Это нечестно.

— На войне и в любви все честно, — поставил точку Станден, поднимаясь с корточек. Беря Грейс за руку и направляя их шаги в сторону двери, он добавил: — Свою войну, Хью, как и любую другую, ты выиграешь только в том случае, если будешь подчиняться приказам, своевременно идти в наступление и тщательно окапываться.

Закрыв дверь, когда Хью снова стал протестовать, Станден несколько мгновений в молчании смотрел на Грейс. Он стоял спиной к свету, и она не могла по его лицу определить, о чем он думает, однако его застывшая поза говорила о раздражении, виновницей которого она себя почему-то ощущала.

— Простите меня, — промолвила Грейс, опуская взор на богатый рисунок персидского ковра, покрывающего пол в холле.

— За что? — спросил Станден. — Вы жалеете, что отвергли предложение Дю Барри?

— Нет, ваша светлость. Я не стану хуже спать из-за этого решения. Просто мне все время кажется, что ваша жизнь была бы… проще, если б не хлопоты, связанные со мной.

— Проще, Грейс? — и он фыркнул. — Напротив, если б не вы, жизнь казалась бы мне бесконечно скучной. Нет, нет, не стоит еще раз извиняться, — добавил он, когда она подняла к нему лицо и облизнула губы, собираясь, видимо, что-то сказать.

Это непроизвольное движение ее языка поглотило все внимание герцога; его нестерпимо жгло одно-единственное желание: поцеловать девушку. Такого сильного желания поцеловать не вызывала в нем еще ни одна женщина, но он знал, что сейчас у Грейс не подходящее для этого настроение. Один неверный шаг с его стороны мог разрушить все его шансы. Собрав волю в кулак, он удержался от того, чтобы заключить ее в свои объятия, хотя не смог противостоять потребности прикоснуться к ней.

— Идите напишите письмо матери Хью, — предложил он, нежно проводя тыльной стороной ладони по щеке Грейс. — Или еще одну едкую статью, бичующую поразительную человеческую бесчувственность.

Когда он отнял руку от щеки Грейс, в ее сердце не осталось никакой надежды, что герцог поцелует ее. Внезапно она почувствовала, что на глаза навертываются слезы разочарования. Как же глупо и самоуверенно было ожидать, что он ее поцелует. Вероятно, это менее всего могло входить в его намерения.

Он снова дразнил ее, как старший брат мог бы дразнить свою младшую надоедливую сестренку. Несмотря на чувство обиды, заполнившее ее сознание, она понимала, что должна ответить что-нибудь. Уцепившись за его последнюю фразу, Грейс сказала:

— Может быть, и напишу, ваша светлость. Но вас не отличает бесчувственность, которая так часто встречается у представителей вашего пола.

Сердце Стандена радостно ухнуло, но внешне он ничем не проявил этого, подумав о том, что Грейс, похоже, становится к нему более мягкой. Ему необходимо было это знать. Но вместо того, чтобы прямо спросить, что она о нем думает, он сказал:

— Что заставило вас прийти к этому заключению, с которым я согласен?

— Ваша доброта к детям, — ответила Грейс, с улыбкой посмотрев в лицо герцогу, и подумала: и бесконечная доброта ко мне.

Несмотря на краткость ее спокойного ответа, Стандену он показался высочайшей похвалой, и он не мог не заметить, что ее светлые глаза излучают искреннее доверие. Ему хотелось сказать ей, что все, что бы он ни делал — все это ради нее, но он опасался, что такое прямое признание лишь заставит ее чувствовать себя неловко. Поэтому он лишь улыбнулся с довольно глупым видом и сказал:

— Благодарю вас, мисс Пенуорт. Теперь я покидаю вас, пока не замарал свою репутацию.

И пока не сказал еще большую глупость, добавил он про себя, идя по холлу и ругая себя изо всех сил. Он больше напоминал себе сбитого с толку мальчишку, одолеваемого порывами страсти к милой гувернантке, нежели пэра Англии, безнадежно влюбившегося в красивую женщину, которая, похоже, относится к нему как к старшему брату. Считала ли она его на самом деле образцом настоящего мужчины или, несмотря на признание его доброты к детям, она лишь проявила формальную вежливость из-за неудобств, доставленных болезнью племянника?

В течение последующей недели Стандену не раз приходилось пожалеть, что мальчик так некстати заболел. Конечно, герцог сочувствовал ему. Зудящая кожа мальчика делала его жалким, как и кашель, и сопливый нос, и необходимость находиться в затемненной комнате.