Сандра Браун - Сокровенные тайны (За семью печатями)

— Он бы еще больше возгордился, если бы не вы, а его сын был признан лучшим игроком команды. Лицо Рида застыло.

— Голова у вас просто набита дерьмом, понятно?

— Вами, я уверена, Ангус тоже гордился, но не пытайтесь меня убедить, будто он не предпочел бы, чтобы этот приз достался Джуниору.

— Думайте, как вам заблагорассудится, черт побери. Мне-то какая разница. — Он в три глотка опорожнил свою кружку, поставил ее перед собой на низенький кофейный столик и встал. — Готовы?

Она тоже поставила кружку на стол, но не двинулась с места.

— Почему вы так болезненно к этому относитесь?

— Да не болезненно, просто надоело. — Он наклонился так, что их лица оказались рядом. — Этот приз двадцатипятилетней давности — всего-навсего потускневшая железяка, ни на что не годная, разве только пыль собирать.

— Тогда почему вы храните его все эти годы? Он провел пальцами по волосам.

— Слушайте, сейчас это уже не имеет значения.

— Но тогда же имело.

— Ничтожно малое. Я даже не получил стипендии как спортсмен, а ведь я рассчитывал на нее учиться в колледже.

— И что вы сделали?

— Все равно поступил.

— Как?

— Взял ссуду.

— Государственную?

— Нет, частную, — уклончиво ответил он.

— Кто дал вам деньги? Ангус?

— А хоть бы и он? Я все вернул, до последнего цента.

— Когда работали на него?

— Еще до того, как ушел из «Минтон Энтерпрайзес».

— А почему вы ушли?

— Потому что расплатился с долгами и хотел заняться кое-чем другим.

— Это произошло, как только вы кончили колледж? Он покачал головой.

— Когда я служил в авиации.

— Вы служили в авиации?

— Четыре года военной подготовки в колледже, потом, после окончания, служил офицером непосредственно в войсках. Шесть лет оттрубил на дядю Сэма. Из них два года во Вьетнаме, бомбили там этих косоглазых.

Алекс и не подозревала, что он участвовал в войне, а могла бы догадаться: в разгар войны он был как раз призывного возраста.

— Джуниор тоже служил?

— Джуниор — да на войне? Вы можете себе такое представить? — Он язвительно расхохотался. — Нет, не служил. Ангус нажал на кое-какие педали, и его зачислили в резерв.

— А вас почему не зачислили заодно?

— Я не захотел. Хотел пойти в воздушные войска.

— Чтобы научиться летать?

— Летать я уже умел. Права летчика получил раньше, чем шоферские.

С минуту Алекс внимательно смотрела на него. Информация поступала безудержно быстро, она не успевала ее переваривать.

— Вы не устаете удивлять меня сегодня. Я знать не знала, что вы умеете летать.

— Не с чего вам это знать, госпожа прокурор.

— Почему же здесь нет ваших фотографий в военной форме? — спросила она, указывая на книжный шкаф.

— Я ненавидел то, чем занимался на войне. Никаких напоминаний о боевом прошлом — спасибо, увольте.

Он отодвинулся от нее, взял шляпу, перчатки и плащ, подошел к входной двери и самым невежливым образом распахнул ее.

Алекс продолжала сидеть.

— Наверно, вы с Джуниором очень скучали друг без Друга, пока вы шесть лет служили в воздушных войсках?

— А теперь куда вы клоните? Вы что, думаете, мы с ним педики?

— Нет. — Она чувствовала, что терпение у нее на исходе. — Я всего лишь хотела сказать, что вы крепко дружили и до той поры проводили массу времени вместе.

Он захлопнул дверь и швырнул на стол все, что держал в руках.

— К той поре мы уже привыкли быть врозь.

— Но вы ведь четыре года вместе учились в колледже, — уточнила она.

— Нет. Мы одновременно учились в Техасском политехническом, но поскольку он был женат…

— Женат?

— Снова сюрприз? — поддел он. — А вы и не знали? Джуниор женился через несколько недель после окончания школы. Нет, этого Алекс не знала. Она понятия не имела, что Джуниор вступил в первый брак, едва успев кончить школу; следовательно, почти сразу после убийства Седины. Выбор времени для свадьбы представлялся очень странным.

— Стало быть, довольно долго вы с Джуниором виделись редко.

— Верно, — подтвердил Рид.

— Смерть моей матери сыграла в этом какую-то роль?

— Возможно. Мы ее не касались в разговорах — не было сил.

— Почему?

— Дьявольски тяжело было. А вы как думали, черт побери?

— Отчего же все-таки вам трудно было общаться с Джуниором и говорить о смерти Селины?

— Оттого что раньше нас всегда было трое. И вдруг одного не стало. Встречаться вдвоем — что-то в этом было не то.

Алекс мысленно прикинула, стоит ли добиваться более подробного ответа, и рискнула:

— Хорошо, вас было трое, но если среди вас и затесался третий лишний, то это был Джуниор, не Седина же. Верно? Вы с ней были неразлучной парой еще до того, как стали неразлучной троицей.

— Не лезьте, черт побери, в мою жизнь, — проскрежетал он. — Ни черта вы в ней не смыслите и во мне тоже.

— Не с чего злиться, Рид.

— Ах, не с чего? А почему бы мне и не злиться. Вы желаете воскресить прошлое, все, от моего первого настоящего поцелуя до дерьмового спортивного трофея, которому красная цена — кучка конского навоза, и мне после этого не злиться.

— Люди в большинстве своем любят предаваться воспоминаниям.

— А я не люблю. Я хочу оставить свое прошлое в прошлом.

— Потому что вспоминать больно?

— Отчасти.

— Больно вспоминать и то, как вы впервые по-настоящему поцеловали мою мать?

Он шагнул к дивану и, упершись кулаками в сиденье возле ее бедер, негромко, вкрадчиво произнес:

— Тот поцелуй вас чертовски заинтриговал, правда, госпожа прокурор?

Рид совершенно ошеломил ее. Она потеряла дар речи.

— Что ж, если вас интересует, каким именно образом я целую, может быть, вам стоит узнать это на личном опыте?

Он сунул руки под ее меховой жакет, сцепив их у нее на спине, чуть пониже талии. Одним рывком поднял ее с дивана.

Беззвучно охнув, Алекс упала ему на грудь, но устояла на ногах; и тут он наклонил голову и накрыл ее губы своими.

Сначала она была так поражена, что даже не шевельнулась. Поняв, что происходит, она решительно уперлась ему в грудь кулаками. Попыталась отвернуть голову, но Рид ухватил ее рукой за подбородок и держал крепко. Губами он умело раздвинул ее губы и просунул между ними язык. Поцелуй был глубоким, полным; его язык скользил по ее рту и резкими ритмичными движениями устремлялся к гортани. Губы у него были обветренные. Она чувствовала на своих губах их шершавость и одновременно восхитительную гладкость его рта.

Быть может, она чуть слышно взвизгнула от удивления и желания. Быть может, ее тело стало податливым, уступая ему. Быть может, у него из груди вырвался низкий рык вожделения. Впрочем, все это ей могло и почудиться.