Патриция Гриффитс - Преграды любви

Тревису отчаянно хотелось поверить ей, но долгие годы одиночества сделали его подозрительным. Он заметил, как Алекс, взглянув вдруг на свои руки и одежду со следами крови, вздрогнула. Он понял, что угнетает ее. Да, он не подходит ей. Она — это солнце, цветы и сбывающиеся надежды, а он — хмурое небо в ненастный холодный день и слезы… Как она не понимает этого?

Отчаявшись заставить ее понять эту горькую истину, он не выдержал.

— Что ты хочешь сказать мне, Алекс? Что тебе нравлюсь я, но не нравится моя работа? В таком случае предупреждаю, леди, вы можете получить только все вместе, в одном пакете. Если принимаешь меня, принимай и мою работу, и без всяких гарантий безопасности.

Его умышленная грубость и жестокость поразили Алекс, ее бледное лицо побледнело еще больше. Она невольно отшатнулась.

— Пожалуйста, — прошептала она тихо. — Я больше не вынесу.

— Тогда не говори мне о любви, — сказал резко Тревис. — Мне не подходит то, что ты хочешь мне предложить. Останусь при своем.

Высказавшись таким образом, он вдруг увидел, как Алекс всегда светившаяся каким-то внутренним тихим светом, на его глазах угасла. Он вдруг с ужасом понял, что несколькими жестокими словами нанес ей удар не меньший, чем смерть мужа.

Он отнял у нее надежду. Я вынужден был это сделать, оправдывался Тревис. И увидел ее потухший взор.

— Алекс… — кажется, произнес он или, может быть, только подумал. Он приблизился к ней, но она отвернулась.

— Извини, — промолвила Алекс прерывающимся голосом и провела рукой по мокрому от слез лицу, а затем механически вытерла ее о джинсы. С ужасом увидев испачканную в крови руку, она изменилась в лице и, повернувшись, побежала к дому. Тревис услышал, как громко захлопнулась за нею дверь.

Он с досадой ударил рукой по бетонному косяку гаража. Однако боль не привела его в чувство.

— Черт! — выругался он.

Чего он, собственно, ожидал? Разве он не знал, что недостаточно хорош для нее, что внесет в ее жизнь лишь тревогу и беспорядок. Ведь он знал, что бывает, когда он нарушает свои правила и позволяет себе поверить, увлечься, привязаться. Он говорил ей, что не создан для семейного счастья и уюта.

О чем тогда так сокрушаться? Прожив свои тридцать с лишним лет в одиночестве, он проживет так и вторую половину. Ему ничего не нужно — ни теплого уютного дома, ни чуточку ненормальных соседей, ни мальчишки, умеющего изобретать диковинные слова, ни доброй, ласковой блондинки, камикадзе за рулем и ангела в постели.

Твердя себе, что все в порядке и он прав, Тревис сел в «феррари», повернул ключ зажигания, дал задний ход. В считанные секунды мощный автомобиль был уже на шоссе и, как стрела, несся по направлению к городу.

Тоскливое чувство не покидало Тревиса, как бы напоминая, что частица его все равно осталась в доме, где живет Алекс.

12

Перекинув через плечо ремень спортивной сумки, Тревис запер дверь своего дома в Коннектикуте и спустился во двор, где его ждал видавший виды пикап. Скорее по привычке, чем из чувства привязанности к родным местам, он бросил последний взгляд на свое скромное маленькое хозяйство.

За те недели, что он провел в Сиэтле, а затем в Греции, здесь мало что изменилось. Хотя все было в относительном порядке, он заметил, что амбар, пожалуй, нужно покрыть новой крышей, забор местами покосился, а кое-где просто рухнул, и пора бы оштукатурить дом.

Но теперь это уже не его забота, подумал Тревис без всякого сожаления. Жалобное блеяние остановило его. Вздохнув, он свернул к огороженному металлической сеткой небольшому загону, чтобы попрощаться с Бонзо. Он нагнулся и почесал голову черному козлу, но, прежде чем он успел отвести руку, козел укусил его.

— Тебе придется отучиться от дурных привычек, друг Бонзо, — укоризненно пожурил козла Тревис. — До сегодняшнего утра я платил Джеку за то, что он кормил тебя и убирал загон. Отныне он твой хозяин, поэтому советую вести себя прилично, не то как бы тебе не превратиться в рожки да ножки.

Бонзо оскалился и издал звуки, подозрительно напоминающие иронический смех, а затем повернулся к Тревису задом и, махнув коротким хвостом, непочтительно удалился.

Тревис, взглянув на руку, увидел следы зубов Бонзо на своей загорелой коже и покачал головой. В Афинах было жарко, скучно, мучила тоска. Времени для раздумий предостаточно, но уже в первый день он понял, что совершил ошибку.

У него было время подумать также и о своей профессии. Он об этом как-то позабыл из-за бурных событий последних месяцев, а сейчас вдруг понял, что работа больше не привлекает его. Он устал, чертовски устал. Еще до гибели Джоэла он во многом уже разочаровался, видя неприглядные стороны своих профессиональных будней. Мало радости и слишком много потерь. Где-то в глубине его уже начал грызть червь сомнения, появилась тоска по чему-то доброму, чистому.

Тогда-то и начал он свою книгу «Великое Запределье» как некий компромисс, попытку решить некоторые проблемы.

В ней, как верно подметила Алекс, он видел убежище для оставшихся еще надежд и ожиданий, свое спасение от полного одиночества. Когда книга вышла, он впервые подумал об уходе с государственной службы.

Но тут был предательски убит Джоэл. Желание отомстить за смерть друга стало единственной целью, отодвинувшей все остальное на задний план. Так было до встречи с Алекс. Преодолев все воздвигнутые им барьеры, она отважилась протянуть ему руку помощи. Она не считала его неудачником и готова была забыть все, даже его ложь и обман доверия.

Ей было от чего впасть в панику. И не потому, что — не тот герой, которого она ждала и которого заслуживала. Когда он был с ней, он чувствовал себя таким героем. Хотя страх, что Алекс оставит его, как оставили отец, мать, а затем Джоэл, постоянно угнетал Тревиса.

Сердце тоскливо заныло. Теперь это случалось каждый раз, когда он вспоминал, как они с Алекс расстались. Он гнал «феррари», как одержимый, забыв об осторожности. Прибыв в аэропорт, он тут же оплатил агенту доставку машины по адресу Алекс и на деньги, высланные Макгрегором, купил билет на ближайший рейс в Вашингтон. Упрямство и сила инерции запущенного механизма продержали его в таком состоянии следующие двадцать четыре часа. За это время он выправил паспорт в Грецию, лично перекинулся словом с новой секретаршей Макгрегора, владелицей тонкого голоска, столь неприятно резавшего по телефону его бедные уши всю последнюю неделю, мужественно проигнорировал сочувственные взгляды шефа, инструктировавшего его, и отбыл для выполнения нового задания. Через несколько часов под обжигающими лучами солнца Южной Греции он пытался защитить от пули наемного убийцы себя и желторотого юнца из американского консульства, соблазнившего чужую жену.