Виктория Угрюмова - Стеклянный ключ

Возле капитана остановился черный «сааб» прошлогодней модели, и в открытое окно высунулась остроносая физиономия, будто взъерошенный вороненок устроился за рулем.

— Юрка, брат, привет, залазь в машину! Едем обедать! Целоваться будем в процессе езды! — завопил «вороненок» фальцетом.

И Сахалтуев счастливо засмеялся — это был Дурдом, собственной персоной, и никакие годы, переделки и трудная работа не смогли его изменить. Не зря Юркина мудрая бабушка говорила о Димке: «Он у вас оттого такой тощий, что весь — цельный стержень. Ни грамма лени или сомнений».

— Я тебе подарки привез, — сказал Димка, — держи сумку крепче, там хрупкие предметы, а у вас кто-то придумал площадь булыжником вымостить. У нас ровно час на лирику, час на дело и три с половиной часа на загул. У меня все тщательно спланировано, можешь и не сопротивляться.

Татьяна отдыхала от долгого и хлопотного рабочего дня, сбежав в Мариинский парк. Прежде, во времена ее детства, многолюдный, он утратил былое великолепие — тут срезали почти все старинные деревья, давно не разбивали клумб с тюльпанами и розами и снесли старинный прелестный фонтанчик, в котором водились золотые карпы. И фиалки больше не усыпали крутые склоны, поросшие грушами, дубами и золотистыми гинкго.

Тото с грустью смотрела, как постепенно исчезает еще один кусочек любимого города, умирает прошлое, и понимала, что ничего с этим не поделаешь.

Она сидела у эстрады, в последнем ряду, и мысли ее блуждали далеко-далеко. Она рассеянно крошила французскую булочку, и у ее ног дрались за редкое лакомство воробьи, голуби и одинокий скворец.

— Извините, тут не занято? — церемонно спросила милая старушка в вязаной кофточке и длинной старомодной юбке, крепко пахнущей нафталином.

— Прошу, присаживайтесь, — улыбнулась Тото, которую не смутила нелепость самой ситуации: никого, кроме них, не было этим утром ни у эстрады, ни в аллеях.

— Как все изменилось… — сказала дама, устраиваясь на неудобной скамейке и обмахиваясь пожелтевшим от времени веером. — Вот вы, верно, не помните старую эстраду. Здесь было гораздо уютнее, и каждое лето тут устраивали симфонические концерты.

Татьяна смотрела на нее, очарованно улыбаясь. Это был персонаж из тех далеких лет, по которым она так сейчас ностальгировала. И будто кто-то там, наверху, услышал ее безмолвный крик, откликнулся, посочувствовал и послал родную душу.

— Тут дирижировали Рахлин, — говорила дама, не слишком обращая внимание, слушает ли ее собеседница, — Турчак и Косточка Симеонов. И акустика была великолепная — не то что теперь. Впрочем, такие, как Симеонов, тут теперь не дирижируют, так что беда невелика. Полагаю, деточка, вы слишком молоды, чтобы знать Турчака и Симеонова.

— А под сценой, — подхватила Тото, — росли круглые кусты с широкими листьями и сиреневыми цветами. У них бутоны были похожи на пухлые пальчики, и непослушные дети все время хлопали этими бутонами. Они лопались, как воздушные шарики, — бум-м!

Старушка поглядела на нее с нежностью:

— Как приятно, что вы это помните. Знаете, так страшно иногда бывает — больше нет знакомых лиц, не с кем словом перемолвиться. Прежде мы раскланивались с каждым вторым гуляющим, а теперь на меня посмотрели бы как на безумную — нынче не принято раскланиваться на улице с людьми, которых знаешь только в лицо. Боюсь, нынешнее поколение так угнетено суетой и высокими темпами жизни, что и не запоминает никаких лиц, если это не вызвано необходимостью. Хотя я никогда бы не сказала, что вам достаточно лет, чтобы помнить старую эстраду.

— Я помню даже сражения за плотную оберточную бумагу в кулинарии «семь-девять». Ее стелили на лавки. Самые состоятельные, элита летних концертов, владели пачкой белой или светло-желтой бумаги. Ну а мелкой сошке доставалась темно-серая, мышастая…

— У меня была знакомая продавщица, — важно сказала дама. — Она всегда оставляла мне светлую, цвета топленого молока… Мне вас сама судьба послала — а я как раз иду и думаю: даже поговорить не с кем, иных уж нет, а те — далече. Помните, в первом ряду на концертах Рахлина всегда сидела сестра Милицы Корриус?

Спустя какое-то время они медленно прогуливались по центральной аллее. Старушка держала Тото под руку и рассказывала о своей нелегкой жизни и запутанной судьбе.

— …и я не уехала. Знаете, так и не решилась. Думала, он — молодой офицер, блестящий, разница в возрасте почти… ах, не будем уточнять! Испугалась. И всю жизнь корила себя: нашла, чего бояться. Я ведь после и войну пережила, и в лагере побывала, и назад вернулась — в крошечную комнатенку в коммуналке, в особнячке на Екатерининской. Знаете, тот, что возле бывшего дома графа Уварова? — Татьяна молча кивнула. — И жизнь моя на пенсию в двадцать семь тогдашних рублей в этом узком гробике окнами во двор тоже была очень страшной. Единственное, что держало меня на этом свете, — это память о мальчике, который осветил весь мой путь особенным светом. Любовь, любовь, деточка. Надо было дожить до девяноста лет и высохнуть, как старому грибу, чтобы понять, что действительно страшно — потерять то настоящее, что вдруг, расщедрившись, дает судьба.

— А как его звали?

— Трояновский. Андрей Трояновский.

— Анна Васильевна, а можно вас спросить: вы верите в совпадения? — изменившимся голосом спросила Татьяна.

— Странный вопрос, — откликнулась Анна Васильевна. — Верю — не верю… Жизнь состоит из сплошных совпадений, голубушка, и они случаются независимо от того, признаете вы это или нет.

Все, кто знал Андрея Трояновского и Мишку Касатонова, непременно удивлялись их странной дружбе. Слишком уж разными и непохожими были двое молодых людей, слишком различными казались их семьи, традиции, воспитание, привычки и предпочтения. Пожалуй, единственное, что их объединяло — это пережитый обоими в тринадцать лет горький период развода родителей. Но и тут ситуации развивались по-разному.

Отец Андрея — интеллигентный человек из весьма состоятельной семьи дипломатов, и сам много лет проработавший за рубежом, женился по молодости лет и глупости, ужасно расстроив этим необдуманным поступком своих родителей. Они восстали против молодой невестки — и были, в принципе, правы, — но, как водится, перегнули палку, слишком явно демонстрируя свою неприязнь. Их сын из одного только чувства противоречия не развелся с женой, когда это было возможно; а после, если бы и захотел, — положение уже не позволяло. В советские времена развод мог сильно подпортить ему карьеру, и активно выездной Валентин Владимирович утешался исключительно тем, что супругу ему придется видеть крайне редко.