Присцилла Хагон - Опасный круиз

— Привет, Джоанна! — поздоровался он. — Я ухожу сейчас, но не стану задерживаться. Сядь где-нибудь в тенечке на палубе и постарайся не нервничать. Вероятно, скоро твой дядя даст о себе знать. И он ободряюще похлопал меня по плечу.

Я готова была расплакаться. Меня до глубины души задело, что Чарльз так просто бросает меня одну, совсем одну на этом пароходе. Да, уж этого-то я меньше всего ожидала!

Я застала детей одетыми и проводила их по палубе С до трапа. Пассажиров перевозили на берег на больших катерах. Мистер и миссис Крейги, Кэрри и Билл уже ждали, и Кенди и Гил ушли с ними. Они казались очень спокойными, но, поглядев на их лица, я почему-то встревожилась. Я здорово привязалась к Кенди и Гильберту.

Я сходила за книгой и темными очками и пошла назад на палубу. По пути мне попался Эдвард Верритон. Увидев меня, он удивился.

— Я думал, вы отправляетесь на берег вместе со всеми, — резко сказал он.

— Я… у меня болит голова. Я решила не ходить, — выдавила я. И потом добавила: — Простите, — но он, кажется, даже не услышал. Он прошел мимо, больше не взглянув на меня.

Я не могла читать и не в состоянии была усидеть долго на одном месте. Туман над Гибралтаром постепенно развеивался. Я видела кварталы белых домов… судостроительные верфи… на ровную посадочную полосу между Гибралтаром и Испанией приземлялся самолет. Если дядя Рональд вообще приедет, то он, конечно, прилетит самолетом. Но почему он не прислал телеграмму, не дал мне как-нибудь знать, что получил мое письмо?

Прошел час, и мной овладело отчаяние. На пароходе было очень тихо, почти все ушли на берег. Раз дядя Рональд не приехал и ничего не предпринял, я должна послать ему телеграмму. И сделать это нужно поскорее, потому что сегодня ночью пароход опять отплывает. Гибралтар — территория Британии, и если что-нибудь вообще делать, то удобнее это делать здесь. Когда мы будем в Лиссабоне… или опять в открытом море…

Я сходила за большой соломенной шляпой и переместилась на палубу С. Мне надо было что-то предпринять. Я не могла просто сидеть вот так на пустынном пароходе и сложа руки ждать, пока придет помощь. Я отыщу почту (она отмечена на моей маленькой карте Гибралтара) и отправлю телеграмму. Это лучше, чем снова пытаться звонить. Не будет никаких накладок и ожиданий. У меня снова страшно разболелась голова.

На воде было прохладнее, и мне стало немного легче. Но от бетонных плит пристани снова полыхнуло жаром. Странно было видеть рекламные щиты на английском и привычные красные почтовые ящики. На территории Британии я чувствовала себя все же в большей безопасности.

Я миновала длинный ряд роскошных наемных экипажей и несколько изнывающих от безделья водителей такси. Впереди были огромные ворота, и я знала, что они ведут на главную улицу. При более благоприятных обстоятельствах я, конечно, с удовольствием осмотрела бы все — маленькую рыбацкую деревушку на окраине Гибралтара… знаменитых обезьян… маяк на мысе Европы.

Я медленно пошла по главной улице, буквально запруженной толпой приезжих. Люди шумно и беспорядочно толкались вокруг, заходя в сотни различных лавок и магазинов. В другое время мне бы это, конечно, мало понравилось; я предпочла бы поискать местечко потише. А голова начинала всерьез беспокоить меня.

Я увидела почту, но подумала, что нужно тщательно продумать текст телеграммы. Для этого следовало найти какое-нибудь подходящее спокойное место. Поэтому я свернула в одну из гораздо более тихих боковых улочек. В ярком солнечном свете дома казались ослепительно белыми. Мне попалось несколько скамеек, но все они были заняты.

Я заглянула в католический собор, собираясь посидеть и подумать там, но внутри было страшно темно и, как мне показалось, холодно. Я решила, что лучше всего мне пойти в парк Аламеды, хотя это и неблизко. Я бросила взгляд на свою маленькую карту и скоро уже проходила через старые Южные Портовые ворота, оставив главную улицу позади. Солнечный свет ужасно резал мне глаза, а темные очки я забыла — оставила, наверное, в каюте, когда спускалась за шляпой.

Вдали от главной улицы было очень тихо, только изредка проезжала мимо какая-нибудь случайная машина. Опираясь о низенький барьер, я постояла и посмотрела сверху на крошечное Трафальгарское кладбище, потом; перешла улицу и принялась разглядывать несколько маленьких садиков далеко внизу. Знойный воздух был напоен душистыми ароматами цветов. Живые изгороди там состояли, кажется, из зарослей розмарина, олеандра и гибискуса, — все еще в цвету, несмотря на конец лета. Длинные пурпурные побеги бугенвиллии начинали принимать ржаво-коричневый оттенок.

Здесь было тихо и очень мило, но все скамейки оказались уже заняты. Я пошла дальше по направлению к большому парку, минуя несколько высоких новых домов, в которых, вероятно, жили семьи моряков. Я двигалась медленно и обрадовалась, оказавшись в парке, где мощные стволы деревьев сулили если не прохладу, то хотя бы немного тени. В неподвижном воздухе кружились насекомые, и я сразу почувствовала себя за тридевять земель. Иногда до меня долетал звук случайной машины, проезжавшей по северной или южной дороге, но я, казалось, была совершенно одна.

На секунду я вспомнила, что произошло тогда со мной в недрах корабля, но белым днем в Гибралтаре мне точно ничего не грозило, особенно если учесть, что Эдвард Верритон почти наверняка остался на пароходе. Здесь даже люди встречались — двое англичан прошли мимо, направляясь к южному выходу, и я слышала, как они говорили, что хорошо было бы чего-нибудь выпить.

Но они оказались единственными, с кем я столкнулась, пока шла по этой дивной благоухающей дорожке. О, как хорошо было бы мне на этих заросших цветами тропинках в любое другое время! Но сейчас мне следовало придумать телеграмму и возвращаться на почту; я и так потеряла достаточно времени.

Я выбрала скамейку, наполовину скрывавшуюся в зарослях какого-то субтропического кустарника, и села. Потом я достала ручку, листок пароходной бумаги и стала сочинять телеграмму.

«Лондон. Скотланд-Ярд. Старшему инспектору Форесту. Положение безнадежное. Пароход отплывает сегодня в восемь. Нуждаюсь в помощи. Миссис Верритон и дети в опасности. На меня совершено покушение…»

Я остановилась и уставилась на чистый лист. Если он так и не получил моего письма, то ничего не поймет. Нужно написать…

В неподвижном воздухе неожиданный звук машины на дороге, ведущей к мысу Европы, показался мне ужасно громким. На том конце парка, очень далеко от меня, раздались чьи-то веселые голоса.

А потом я услышала слабый звук шагов и на бумагу упала тень. Прежде чем я успела посмотреть вверх, у меня вырвали листок и голос Эдварда Верритона произнес: