Дороти Дэниельс - Поместье потерянных грез

Ева задремала; я воспользовалась этим и стала упаковывать вещи. Сундук, который прибыл только сегодня, я даже не трогала. Я уже решила для себя, что не останусь в этом доме ни минуты после того, как увезут Еву.

Но что я буду делать потом? Это был вопрос, на который у меня пока не было ответа. Если бы не Ник, я бы скорее всего сразу же вернулась в Нью-Йорк и принялась за поиски нового места. Думаю, найти что-нибудь было бы не так уж сложно. Но теперь… как быть теперь? Ехать в Нью-Йорк, несмотря ни на что… или остаться в этом городе, рядом с Ником? Может быть, даже выйти за него замуж? Видит Бог, этого мне хотелось больше всего на свете.

Но у него свои проблемы. Прочной практики пока нет. С надеждами вернуть Еву в мир нормальных людей, а значит, получить признание в городе и вообще в медицинском мире придется проститься. Более того, неудача с Евой, конечно, сослужит ему плохую службу. Могу ли я, имею ли я право мешать его работе, ставить под удар его карьеру?

С тяжелым сердцем упаковывала я вещи. Нет, мне совсем не жаль было покидать этот старинный дом. Скорее наоборот. Но Ева! Что с ней будет? Сердце рвалось на части.

Ник приехал рано, еще не начало темнеть. Я слышала стук колес экипажа и встретила его на пороге. Он был так занят своими мыслями, что приветствовал меня лишь мимолетным, почти машинальным поцелуем и сразу прошел наверх. Мы закрыли дверь в спальню Евы, и он быстро заговорил.

— Тайлер пообещал, что документы будут готовы не раньше завтрашнего вечера. Он уже сообщил об этом доктору Виггинсу. Это дает нам еще один день. А нам нужны недели… если, конечно, не случится чуда.

— Так значит, конец? — спросила я внезапно охрипшим голосом.

— Ну, нет, не совсем, — ответил Ник неожиданно бодро. — В нашем распоряжении есть еще кое-что. Я, правда, не очень люблю пользоваться этими методами. Но в данном случае, я бы сказал, на карту поставлена сама жизнь Евы, так что другого выхода я просто не вижу. Есть, конечно, небольшой риск: если об этом станет известно медицинской ассоциации, боюсь, мне не поздоровится.

Я порывисто обняла его.

— Дорогой, я, конечно, ничего не могу тебе советовать, тем более в таком случае, как этот. Но знаешь, я почему-то уверена, что ты, конечно же, думаешь в первую очередь о ней, а уж потом о себе.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Значит, ты хочешь, чтобы я рискнул?

— Да, да! Делай все, что считаешь нужным.

— Прекрасно! Ты знаешь, без твоего согласия я бы, наверное, не решился. Но теперь… мы вместе… ты меня понимаешь. Да теперь я, кажется, горы сверну.

— Конечно, мы вместе. Конечно, я тебя понимаю. Разве могло быть иначе? Скажи, чем я могу помочь.

— Пока ничего конкретного делать не надо. Главное — продолжай верить мне, как раньше; мне это очень помогает.

— Верю тебе безгранично, мой дорогой.

— Знаешь, пожалуй, это к лучшему, что ты пока ничего об этом не знаешь. Я хочу сказать, не знаешь почти ничего ни о самом методе, ни о возможных последствиях. Ситуация может сложиться достаточно щекотливая, и если Ева хоть что-нибудь заподозрит с твоей стороны, все пропало.

— Тогда не рассказывай мне ничего, — согласилась я.

— Это может оказаться опасным, — предупредил он, — причем опасность может исходить от самой Евы или от кого-нибудь из окружающих. Я не могу предугадать ее реакцию.

— Это не имеет значения, если в конце концов ей станет лучше.

— Хорошо. Сейчас мне нужно провести с ней примерно полчаса, и я не хочу, чтобы нас прерывали ни при каких обстоятельствах. Постой, пожалуйста, на страже, пока я не закончу.

— Поняла. А если кого-то нельзя будет удержать, я тебя предупрежу. Я так счастлива, что могу хотя бы чем-нибудь помочь.

— Все. Оставайся здесь, я пошел к ней.

Он с нежностью дотронулся рукой до моей щеки и скрылся за дверью Евиной спальни.

Я пододвинула стул прямо к входной двери и уселась в твердой решимости никого не впускать.

Через сорок минут Ник вышел из спальни.

— Все готово, — сказал он. — Сегодня вечером любой, кто только пожелает, может навестить Еву. Любой.

— Я думаю, они все придут, — заметила я. — Завтра, наверное, уже не будет времени для прощания.

— С этого момента тебе придется быть при ней неотлучно, — предупредил он. — Следи за ней и не удивляйся ничему, что бы она ни делала. Если вдруг она выйдет из своей комнаты или даже из дома — следуй за ней.

— Можешь на меня положиться. А ты где будешь?

— Еще не знаю. Помни пока только одно — ты должна мне доверять.

— Можно подумать, что я когда-нибудь в этом сомневалась.

Наконец-то я оказалась в его объятиях, и это было как возвращение домой, под защиту родного крова.

— Скажи, — попросила я, — есть у нас шанс спасти ее?

— Есть, но очень небольшой. Если он не сработает, дело, конечно, плохо. Но мы всегда можем собрать осколки и начать сначала.

— Даже если ее увезут в клинику?

— Ну конечно. Она же будет жива. Пока она жива, мы не сдадимся.

Я поднялась на цыпочки и поцеловала его. Долго смотрела в это дорогое лицо, в эти необыкновенные глаза.

— Ну, можно ли удивляться, дорогой доктор Николас Рисби, что я вас так люблю? Пора, любимый, идти, тебе пора. Не беспокойся ни о чем.

Он, казалось, хотел еще что-то сказать, но передумал, только кивнул еще раз на прощание и вышел.

Я вернулась к Еве и нашла ее несколько изменившейся. Голова поднята, глаза казались более живыми; лицо, правда, как обычно, ничего не выражало.

Я была почти уверена, что все домашние придут навестить Еву сегодня вечером; надо было ее приготовить к приему гостей.

— Знаешь, Ева, — сказала я, — мы решили, что тебе нужна компания. Я пригласила всех в этом доме заходить к тебе, по крайней мере, раз в день, начиная с сегодняшнего вечера. Пусть поболтают, расскажут новости. Таким образом, к тому времени, когда ты совсем поправишься, ты ничего не упустишь. Доктор Рисби заверил меня, что ты теперь все слышишь и понимаешь. Ничего не бойся — я все время буду рядом.

Первой пришла миссис Кэртис, Пришла и тут же выхватила из-за корсажа носовой платок. Глаза ее наполнились слезами; еще минута — и она потеряла бы контроль над собой. Пришлось выпроводить почтенную даму из комнаты. Вернувшись, я незаметно обхватила пальцами Евино запястье — пульс бился ровно, спокойно.

Потом зашла мисс Кемп — забрать посуду после ужина. Она пообещала принести стакан горячего молока перед сном. Во время этого посещения Евин пульс также был совершенно спокоен.

Когда пришел ее отец, я почувствовала, как пульс зачастил, однако после непродолжительной спокойной беседы биение сердца снова стало ровным. Я видела, как сильно он переживает это, как он считал, последнее посещение дочери, и молила Бога, чтобы Ева этого не заметила. Он, правда, старался скрыть свои чувства, пытаясь вести легкую, непринужденную беседу о путешествиях, о том, как дочь будет сопровождать их в поездках, когда поправится. Я не стала провожать его, когда он поднялся уходить, — мне надо было следить за Евиным пульсом, какой бы абсурдной ни казалась сама эта идея.