Юлия Шилова - Я убью тебя, милый

— Это место не для нас, — постоянно твердила она. — Ничего, Дашка, выкрутимся. Придет день, и мы уедем из этого свинарника. Главное, не падать духом.

Я улыбалась сквозь слезы и, в сущности, была бесконечно благодарна ей. Танька помогала мне держаться в этом дурдоме и вселяла надежду на лучшее. Без нее пришлось бы намного тяжелей.

Хуже всего в зоне дело обстояло с личной гигиеной. Хоть колония и считалась женской, но для женщин как таковых тут ничего не было предусмотрено. Горячая вода отсутствовала, а это значит, что негде было помыться. Самое страшное — это критические дни. С утра приносили горячий несладкий чай. Его-то я и приспособилась использовать для личного туалета. Были и такие, кто себя запускал, но мне хотелось оставаться женщиной при любых обстоятельствах. Иногда я брала на швейной фабрике обрезки тканей. В санчасти можно было выпросить маленький кусочек ваты, но от него толку мало. Тем, что удавалось раздобыть, я всегда делилась с Танькой, да и она зачастую отдавала мне последнее.

Очень часто под лапкой швейной машинки я находила записки приблизительно такого содержания: «Как тебя зовут? Давай познакомимся», «Хочешь за меня замуж?», «Ты занята сегодня ночью?» Я брезгливо выкидывала их, даже не думая отвечать. Секс на зоне я считала дерьмовым занятием, хотя раньше к лесбийской любви относилась с пониманием: отчего бы и нет, если найти чуткую, красивую партнершу? Но здесь, с этими прошмондовками с немытыми телами… Нет, нет и еще раз нет! От девиза: «Попробуй пальчик, не нужен будет мальчик», мне хотелось кричать что есть сил. А на соседних нарах кричали, стонали, устраивали сцены ревности, дрались… Женские семьи жили своей, непонятной мне жизнью. Некоторые пары создавались из разных отрядов. «Муж» подкупал дежурных и прибегал на ночь к своей «второй половине» в ее барак. Рано утром, еще до проверки, они вставали и уходили.

Меня губила моя брезгливость. Да и не только меня, Таньку тоже. На зоне таких не любят, здесь другие законы, дикие для восприятия нормального человека.

— Вы что, интеллигентки, что ли?! — как-то спросила одна из «авторитетных» девиц.

— Нет, просто до колонии мы вращались в других слоях общества, — усмехнулась Танька.

— И в каких же слоях ты вращалась? — не унималась та.

— В то время, когда ты ходила в китайской куртке и курила дешевые сигареты, я носила норковую шубу и звенела ключами от собственного джипа и пятикомнатной квартиры в центре Москвы.

Танька перегнула палку. Такие разговоры на зоне не приветствуются, а уж тем более не прощаются. В тот же день Танька отказалась от чашки чая, которую передавали по кругу в знак преданности невесть кем придуманному «общему делу». Вечером после отбоя ее завалили на пол и принялись бить. Танька отбивалась как могла, но силы были неравные, а бабы настроены слишком остервенело. Схватив табуретку, я стала разгонять Танькиных обидчиц.

— Вот вам, твари, получайте, — кричала я, нанося удары, даже не думая о том, что могу кого-нибудь убить. Мне хотелось рассчитаться за то, что я вынуждена сидеть вместе с ними за колючей проволокой, за то, что меня довели до такого состояния, за то, что на этой чертовой зоне я никогда не чувствовала себя в безопасности, и зато, что я вынуждена жить в постоянном страхе.

Танька немного отошла, схватила вторую табуретку и начала помогать мне. У нас хватило запала, и все расступились. Я была уверена, что нас больше не тронут. Только бы отрядная, сожительствующая с начальником, не настучала ему о случившемся! Если это произойдет, мы с Танькой залетим в карцер, а карцер — это то же самое, что тюрьма. Ни магазина, ни посылок, ни свиданий. За день всего один час прогулки. Все остальное время без воздуха.

Ночью я приложила мокрое полотенце к Танькиным синякам и тихо прошептала:

— Танька, ты прекращай так открыто брезговать этим бабьем!

— Больше они нас не тронут, — улыбнулась она.

— Может быть, но не исключено, что будет еще хуже. Не надо отказываться от чашки чая, ведь тебе ее дают из уважения. Отхлебни и сморщись, но только так, чтобы никто не видел. Нельзя жить в зоне и пренебрегать тюремными законами. Наша задача — выйти на волю с наименьшими потерями.

— Я тоже об этом думала, — вздохнула Танька. — Но все эти тюремные понятия какие-то дикие, жестокие и до ужаса бессмысленные. Почему я должна пить из одной кружки с этим быдлом?! Я думаю, что скоро меня отсюда вытащат. Дашка, а ты не боишься со мной общаться?

— С чего бы это?

— У меня тут не очень хорошая репутация. Я считаюсь «косячной девчонкой».

— Как это?

— Я не признаю здешних понятий и не желаю считаться с тем, что можно, а что нельзя. Тебе, Дашка, опасно находиться рядом со мной. Я могу запороть любой косяк, за который должна буду отвечать. А ты попадешь под раздачу только за то, что ты была рядом.

Сегодня я была рядом, и мы неплохо отбились. Ты очень надежный человек, Танюха. На зоне это очень ценное качество. Просто ты несдержанная. Не надо тебе переступать тюремную планку. Себе, как говорится, дороже. Нам с тобой еще жить да жить.

Мы замолчали. Наверное, каждый думал о своем. Я о Глебе, а Танька о своем муже. Интересно, почему умирает любовь? Может быть, от усталости, а может, от того, что у сердца тоже есть пределы. Когда нас бросают, мы пытаемся найти тысячу объяснений этому. Нас бросили потому, что разлюбили. Нужно уметь смотреть правде в глаза. Только здесь, на зоне, я поняла это.

— О чем думаешь? — тихо спросила Танька.

— О Глебе.

— А кто это?

— Это тот человек, из-за которого вся моя жизнь пошла наперекосяк.

— Это он тебя сюда засадил?

— Да, я хотела его убить.

— Ты его по-прежнему любишь?

— Не знаю. Я не могу свыкнуться с мыслью, что он меня разлюбил.

— У одного священника спросили: «Что делать, если вас больше не любят?»— «Взять свою душу и уйти», — ответил он.

— Легко сказать, но как это сделать, особенно когда каждую ночь мучают воспоминания? Безнадежность — страшная вещь, я никак не могу привыкнуть к ней.

— Что же в нем было такое особенное, что ты так сильно по нему убиваешься?

— Лимузин длиной в семь с половиной метров, — грустно улыбнулась я.

— Он у тебя что, певец, что ли, какой-то, если на лимузине ездит?

— Нет. Обычный новый русский со своими причудами.

— Так ты кого больше любила — Глеба или его лимузин?

— Глеба на лимузине, — ответила я.

— Ладно, Дашка, не переживай. Вот только отсюда выкарабкаемся, я тебя на чем угодно прокачу. Позвоним в сервис, где можно заказать лимузин, и будем кататься, пока тебе не надоест, по ночной Москве.