Маргерит Дюрас - Матрос с Гибралтара

Она улыбнулась, встала, налила мне виски и подошла ко мне.

– Когда привыкнешь, – проговорила она, – без этого уже очень трудно обойтись.

– Да, очень трудно.

Она отошла и снова села. Нам очень хотелось забыть, что мы одни на всей яхте.

– А откуда ты знаешь? – спросила она.

– Так, догадываюсь, – ответил я. Она опустила глаза.

– Когда разбогатею, – заметил я, – буду день и ночь пить только одно виски.

Она взглянула на меня. А я смотрел на пляж.

– Даже странно, – проговорила она, – как я рада, что встретила тебя.

– Да, – согласился я, – действительно странно.

– Правда, странно.

– Это называется великая любовь с первого взгляда, – заметил я.

Мы дружно рассмеялись. Потом вдруг перестали смеяться, я встал и снова вышел на палубу.

– Что-то есть хочется, – сказал я. – Может, пойдем к Эоло?

– Придется подождать матросов, – ответила она. – Они взяли катер. Если, конечно, у тебя нет желания отправиться вплавь…

Мы остались стоять у борта. Она подавала знаки своим матросам. Один из них отделился от остальных и поплыл на катере за нами. Прежде чем отправиться к Эоло, мы еще немного прогулялись по пляжу, но не с той стороны, где купаются, а с другой.

– Если у тебя будет время, – обратился я к ней, – ты все-таки должна рассказать мне эту историю.

– Это длинная история, она займет много времени.

– Все равно, мне бы очень хотелось, пусть хотя бы совсем коротко.

– Посмотрим, – ответила она, – если у нас будет время.

Когда мы вошли с ней вместе в тратторию, вид у Эоло был удивленный, но не так чтобы слишком. После танцев я ведь не возвращался в гостиницу, и он, конечно, догадался, что я был с ней. Карла, увидев нас, сразу густо покраснела. Я не счел нужным давать им хоть какие-то объяснения. Она разговаривала с Карлой, как и накануне, разве что, может, не так охотно. У меня же не было ни малейшего желания говорить ни с кем, кроме нее, так что я вообще не открывал рта. В траттории были постоянные клиенты и еще двое новых, должно быть, они оказались здесь проездом. У нее был усталый вид, но я находил ее еще более прекрасной, чем накануне, ведь как-никак, а в этой усталости была и моя заслуга. Она рассеянно разговаривала то с Эоло, то с Карлой, все время чувствуя на себе мой взгляд. Мы много ели и выпили немало вина. Как только закончили, она чуть слышно попросила меня вернуться с ней на яхту. Уже начались танцы. Мы слышали, как с другого берега реки доносились звуки той же самбы, что и накануне. Едва мы оказались одни на дорожке, ведущей к пляжу, я поцеловал ее, Не в силах больше ждать. Это она, когда мы уже почти дошли до понтонного мостика, первой снова заговорила о том, чем же я теперь намерен занять свои дни. Она спросила об этом со смехом, будто шутя, но, как мне показалось, чересчур настойчиво.

– А как насчет медных ручек, у тебя еще не пропала охота ими заняться?

– Сам не знаю.

– Может, тебе уже разонравились женщины гибралтарских матросов? – с улыбкой поинтересовалась она.

– Возможно, я судил о них слишком поспешно, – ответил я, – не успев узнать поближе.

– Они такие же, как и все прочие, ни лучше, ни хуже.

– Ну, не скажи… Во-первых, они очень красивые. А во-вторых, вот уж они-то точно никогда не бывают довольны.

– А в-третьих?

– А в-третьих, такое впечатление, будто они принадлежат всем и никому, а с этим, должно быть, нелегко свыкнуться.

– Мне всегда казалось, что то же самое можно сказать о многих женщинах.

– Так-то оно так, – согласился я, – да только с этими и на секунду не усомнишься.

– Мне казалось, ты не придаешь большого значения таким… как бы сказать… ну, допустим, гарантиям такого сорта.

– Да, правда, не придаю, но поди знай, вдруг и с этими получится так же, как и со всеми остальными? А вдруг, когда уж совсем уверишься, что таких гарантий у тебя нет и никогда не предвидится, все-таки появится желание ими обзавестись?

Она улыбнулась, но сама себе, каким-то своим мыслям.

– Конечно, всякое бывает. Да только стоит ли из-за таких страхов отказывать себе в удовольствиях и не делать того, что хочется?

Я не ответил. Тогда она снова, с какой-то совсем уж явной настойчивостью проговорила:

– Если ты и правда так свободен, как говоришь, почему бы тебе не поехать вместе с нами?

– Теперь уже и сам не знаю, – ответил я. – А вообще-то, правда, почему бы и нет?

Она отвернулась и стыдливо промолвила:

– Только не думай, будто ты будешь первым.

– Да что ты, у меня и в мыслях такого не было.

Она помолчала. Потом продолжила:

– Я сказала это, чтобы ты не думал, будто решаешься на что-то из ряда вон выходящее. Просто чтобы убедить тебя уехать со мной.

– И что, много их было?

– Всяко бывало… – ответила она. – Ведь уже три года, как я ищу его…

– А что же ты с ними делаешь, когда они тебе надоедают?

– Выбрасываю в море.

Мы рассмеялись, но не так чтобы очень от души.

– Знаешь, – предложил я, – давай подождем до завтра, а там будет видно.

И снова пошли к ней в каюту.

Мы опять проснулись поздно. Солнце было уже высоко, когда мы вышли на палубу. Все было так же, как и в прошлый раз, точь-в-точь так же и одновременно совсем по-другому, должно быть, еще и потому, что в воздухе уже витала мысль об ее отъезде. Перекусили в баре, что там нашлось – сыром, анчоусами. Пили кофе и вино. Мы были снова одни на всей яхте и, даже пока ели, ни на минуту не могли об этом забыть. Она то и дело поглядывала на часы, вид у нее был чуть встревоженный, она ведь не могла не понять, что я и сам еще толком не знаю, чего хочу, и предчувствовала, что решать за меня придется ей. Потом снова первой заговорила об отъезде:

– А что ты собираешься делать, если не поедешь с нами?

– Да всегда что-нибудь найдется. Знаешь, за последние дни я принял столько решений, – рассмеялся я, – что просто не в силах принять еще одно.

– Наоборот, одним больше, одним меньше, какая разница?

– Так кто же такой этот матрос с Гибралтара? – спросил я.

– Я ведь тебе уже сказала, – проговорила она, – молодой преступник, двадцатилетний убийца.

– А еще?

– Больше ничего. Если ты убийца, ты только убийца, и больше никто, особенно если тебе двадцать лет.

– Я хочу, – попросил я, – чтобы ты рассказала мне его историю.

– У него нет никакой истории, – ответила она. – Когда становишься убийцей в двадцать Лет, у тебя уже больше нет истории. Ты уже не можешь ни идти вперед, ни отступить назад, ни добиться чего-нибудь в жизни, ни потерпеть поражение.

– И все-таки, пожалуйста, расскажи мне его историю. Ну, хотя бы совсем-совсем коротко.

– Я устала, – взмолилась она, – да и нет у него никакой истории.