Мэри Стюарт - Девичий виноград = Дерево, увитое плющом

Мои руки с силой прижимались с двух сторон к перекладине лестницы. «Юлия… ты… мы… Я не…»

«Ой, ну знаю, вы не могли делать ничего неправильного. В смысле, действительно неправильного…»

Пусть говорит, думала я, пусть расскажет, что видела, что знает. В худшем случае, она помнит собственный дрейф вокруг и по обочине любовной истории. Любовной истории? Адам Форрест? Кон? Два имени горели передо мной, будто сделанные из раскаленных стальных прутьев. «Ты не могла ничего поделать. Никто не может выбирать, кого полюбит. — Юлия предлагала это обветшалое клише будто панацею, все еще девственно упакованную в полиэтилен. — Важно то, что человек делает по этому поводу. Вот что я имела в виду, когда сказала, что у тебя было плохое время. Ведь если любишь женатого мужчину, то ничего нельзя сделать, да?» Казалось, что для Юлии любовь — нечто предопределенное и контролируемое волей ничуть не в большей мере, чем эпидемическое заболевание. Что наступает момент, когда воля отступает перед желанием, настолько несвойственным и чужеродным, что, если бы она не отступила, желание повернуло бы куда-то еще, и жизнь постепенно вернулась бы в свою колею.

«Остается только уйти, — сказала Юлия. — Больше ничего не поделаешь. Я знала, почему ты исчезла, и думала, что это просто великолепно с твоей стороны. Знаешь, я часто плакала по этому поводу…»

Я произнесла сухо и мрачно: «Не стоило этого делать». Она коротко засмеялась. «Но мне это совсем не казалось трагедией. Это было печально, да, но и красиво, как волшебная сказка. Я обычно пыталась придумать сама для себя счастливые окончания, когда ложилась спать, во как-то не получалось, потому что приходилось думать, что ей, его жене, придется умереть. И даже если она этого заслуживала, в сказке как-то это дешево — убивать героя, который препятствует счастливому концу. Полагаю, я это рассматривала именно как историю, а не как что-то реально происходящее со знакомыми мне людьми. Это правда было так жутко тогда?» «Да».

«Я иногда с того времени размышляю, а может жизнь для нас для всех немножко чересчур? Иногда думаешь… Впрочем, неважно. Не сердишься, что я тебе сказала? Мне очень хотелось, чтобы ты знала, что я знала. Вот и все. Больше не будем про это говорить, если не хочешь». «Это неважно. Все закончилось».

Она выглядела почти шокированной. «Закончилось?» «Боже мой, Юлия, а чего ты ожидала? Нельзя проделать огромную дыру в полотне своей жизни и думать, что ничего не изменится, пока кто-то не придет и все не закончит. Нельзя вернуться четко на то же место, с которого ушел. Никто и не хочет. Конечно, все закончилось!» «Но я думала…»

Я заговорила и почувствовала, как нервное напряжение изменило мой голос. «Ты серьезно думаешь, что я бы мечтала сюда вернуться, если бы знала, что он все еще здесь?»

«Ты не знала?»

«Конечно, нет! Я уверилась в том, что его нет, иначе никогда бы не появилась. Ну, может, на минуточку залетела бы повидать дедушку, утрясти кое-какие дела. Но приехать насовсем… Нет».

«Но… — Ее голос звучал искренним детским разочарованием, — но сейчас же все совсем по-другому, правда? В смысле, раз ты вернулась, и он здесь, и…» Фраза оборвалась.

“Ты хочешь сказать про то, что Кристал Форрест умерла?»

Она испуганно вдохнула. «Ну… да».

Я засмеялась. «Бедная Юлия. Наконец-то твой счастливый конец наступил. Извини…»

«Аннабел…»

«Забудь, дорогая. Сделай такую милость. И напомни когда-нибудь, чтобы я поблагодарила тебя за то, что ты все забыла для Кона и других. Не нужно им это знать. У Кона есть… собственные теории по поводу моего ухода».

Ее голос неожиданно стал взрослым и любопытным. «Тебе не нравится Кон. Почему?»

«Бог его знает. И «не нравится» — не то слово. Скажем, я ему не доверяю. Юлия…»

«М-м-м?»

«А что в точности ты знала про меня и… про нас с Адамом?»

“Только то, что сказала. Что вы встречались, писали друг другу регулярно и засовывали письма в дупло под девичий виноград. И думаю, я знала, что это… безнадежная страсть. Ты над чем смеешься?»

«Извини. Над подбором выражений. Продолжай, это была безнадежная страсть…»

«Хорошо, — сказала она без малейшей обиды. — Полагаю, я читаю совершенно нелепые книги. Но ты говоришь об этом неправильно. Я верю, что тебе правда теперь наплевать. Ну, хорошо. — Почти разочарованный вздох. — Надеялась, что в конце концов все сложится как надо. Понимаешь, все знали, что он и его жена несчастны. Невозможно было сказать, о чем думает он, но она не слишком старалась притворяться, правда? В смысле, ужасно было на них смотреть, когда они ходили куда-то вместе. Даже я заметила, хотя была всего лишь ребенком. Это правда, да?»

«Да».

«Но не было даже разговора о том, чтобы они расстались. Все. говорили, что им нужно развестись, но он не сделает этого из-за денег».

«Ясно, говорили».

«Да. И, конечно, я думала, что он должен был влюбиться в тебя. Кто угодно влюбился бы».

«Юлия, моя любовь, мы с тобой очень осторожно должны делать комплименты друг другу».

Она улыбнулась. «Да, ты права. Между нами говоря, все равно ты была просто потрясающая в девятнадцать. Ну, согласись».

Она смеялась надо мной при свете поднимающейся луны. Я оценивающе посмотрела на нее. «Начинаю верить, что должна была быть».

«Ты хорошая, правда? — сказала она наивно. — Ну… Я не могу избавиться от ощущения, что не должна говорить об этом, чтобы не сделать тебя несчастной, но все равно… С тех пор я все время думала, деньги или нет, почему же он все-таки не развелся? Она не католичка, так что дело не в этом. Неужели правда дело в деньгах, Аннабел? Я не гадости говорю, в конце концов, он даже не мог содержать Форрест…»

«Сомневаюсь, чтобы для него был так важен Форрест». Только заговорив, я поняла, как странно выражаюсь, но она не заметила.

«Тогда почему? Почему они оставались вместе? Почему она так безобразно с ним обращалась, будто он сделал что-то ужасное? Это не из-за тебя, потому что началось за много лет до этого. Почему?»

«Как я могу знать? Он… никогда об этом не говорил. — И вдруг из ниоткуда пришла уверенная догадка: — У нее не было ребенка».

«Я… понимаю, — сказала Юлия медленно. — И он?..»

«Некоторые мужчины воспринимают жизнь как ответственность. Может, в этом дело. Может, он воспринимал ее несчастье, как свое. Как он мог ее оставить? Нельзя оставить человека, у которого больше Ничего нет».

«Знаешь, ты говоришь об этом, как о чем-то далеком. Будто это история про кого-то другого».

«Так я это и ощущаю. Послушай, почему бы нам не отправиться в дом? Пойдем, ты зеваешь, как маленькая. У тебя сегодня было длинное путешествие, ты, должно быть, устала. Еще масса времени для разговоров. Дональд завтра приедет?»