Филлис Уитни - Лунный цветок

Таро поглядел на Лори и убежал домой.

— Он больше нас не побеспокоит, — сказала Лори Томико. — Давай посмотрим, не удастся ли нам выудить черепах из пруда. Видишь, вот одна плывет к камню на этой стороне.

Чийо глядела, как девочки снова пошли играть, и потом неохотно повернулась к Марсии.

— Я больше не говорю много по-английски. Иногда это происходит, когда я этого меньше всего ожидаю.

Лицо Чийо имело восхитительную форму дынного семечка, удлиненную и овальную, ее кожа была белой, глаза немного раскосые и очень темные. Она выглядела такой изящной и прелестной, такой настоящей японкой в своем сером кимоно с изображением белого бамбука, что слова, которые она говорила, казалось, все более и более не соответствовали ее облику. Сотня вопросов и сомнений возникла в голове у Марсии. Если эта молодая женщина так хорошо говорит по-английски, то было более чем вероятно, что ей следует интересоваться американцем, который давно не был на родине.

Болезненная вспышка ревности охватила Марсию и вызвала такое любопытство, что ее даже немного замутило. Желать узнать… все. И в то же время понимать, что это знание могло бы причинить ей невыносимую боль — это слишком сильно взволновало ее. Все же ей удалось улыбнуться Чийо. Неважно, каков будет результат, она не упустит такую возможность.

— Вы не зайдете в дом, чтобы немного побеседовать со мною? — спросила она. — Кот выпущен из мешка. Вы не сможете засунуть его обратно.

Губы Чийо слегка задрожали, как будто она была близка к слезам.

— Я — я не должна заходить, — начала она, но Марсия легонько коснулась рукава ее кимоно.

— Пожалуйста, пойдем. Там не будет никого, кроме меня. Суми-сан принесет нам чаю.

После минутной нерешительности Чийо позволила себя уговорить. Она сняла на пороге свои гета и двинулась по полированному полу самой скромной голубиной походкой настоящей японской леди. Марсия провела ее в более уютную спальню, которую она большей частью использовала теперь как гостиную.

— Здесь нам будет удобнее, — сказала она. Попробуйте сесть в эту качалку, это мое любимое кресло.

Чийо скованно села, глаза ее были опущены, лицо лишено выражения. Марсия подозревала, что Чийо далеко не так спокойна, как кажется.

— Вы носите кимоно так грациозно, — сказала Марсия. — Так много японок предпочитают западные платья. Но вы носите его так, как будто с детства привыкли к этому виду одежды.

— Мой муж предпочитает старые обычаи, — мягко сказала Чийо.

Несмотря на то, что в ее речи чувствовался американский акцент, она говорила немного скованно, как будто редко пользовалась английским в последние годы.

— Мне нравится кимоно, — добавила она. — Оно напоминает мне, что я — японка, — она посмотрела на Марсию в упор. — Я хочу быть только японкой.

В ее словах был почти вызов, и Марсия подыскивала слова, чтобы успокоить ее.

— Почему нет, если так вам нравится? Но вы некогда были американкой?

— Американкой по рождению, — быстро сказала Чийо. — Американкой японского происхождения, мои родители — японцы. Мы жили в Сан-Франциско до тех пор, пока мне не исполнилось одиннадцать лет.

— Я живу через залив, в Беркли, — сказала Марсия. Чийо кивнула своей гладкой черной головкой.

— Да, я знаю.

Суми-сан принесла чай и поставила его на низкий столик между двумя женщинами. На лице не было никакого удивления. Марсия представила, какое бурное обсуждение начнется на кухне, когда она вернется.

Марсия разлила зеленый чай и предложила гостье соленые семби, которые были похожи на маленькие коричневые крекеры для коктейля. При всем своем внешнем спокойствии, она чувствовала себя взвинченной, взволнованной и в то же время усталой. Чийо не должна догадываться о том, какое любопытство она вызывает у Марсии, как жаждет Марсия отбросить завесу таинственности, висящую между двумя половинами дома. Неприятный огонь ревности угас. Или, по крайней мере, она надеялась, что он угас.

— Вы умели говорить по-японски, когда впервые сюда приехали? — спросила Марсия.

— Да, конечно, — Чийо отпила чай. — Это мой второй язык. Я росла, говоря в детстве и по-английски, и по-японски. Но когда я впервые сюда приехала, мне было трудно. Я тогда была совершенно американским ребенком. Я не хотела быть японкой. Мои родители давно хотели посетить родину, и они не хотели, чтобы я была полностью американкой. За несколько месяцев до начала войны они привезли меня в Японию.

— Это, наверное, было очень больно, когда обе ваши страны начали войну друг против друга, — сказала Марсия.

— Да, это так. Особенно потому, что я не была полностью ни японкой, ни американкой. Другие дети считали меня странной. Я могла говорить по-японски, и я выглядела как японка, но я мало знала японские обычаи. Мои родители во многих отношениях стали американцами и многому они меня не научили. Я делала ошибки.

— Какого рода ошибки?

Чийо улыбнулась немного печально.

— Я даже не знала, как правильно открывать шойи. Есть сотни обычаев, которые должна знать японская девушка, иначе ее сочтут плохо воспитанной. Но это были небольшие ошибки. Со временем я научилась.

Неожиданным жестом, который был больше американским, чем японским, она поставила свою чашку.

— Теперь я должна идти. Мне не следует здесь быть. Моему… моему мужу это не понравится.

— Почему он должен быть недоволен? — прямо спросила Марсия.

Чийо сидела молча, не отвечая. Хотя она пришла в дом, но говорила очень неохотно, в ней не было дружелюбия. Она все еще держалась с холодным равнодушием.

— Пожалуйста, не уходите так быстро, — попросила Марсия. — Есть столько всего, связанного с домом, чего я не понимаю. Почему нам запрещено общаться? Почему нашим детям не разрешается играть вместе?

Чийо начала было говорить, но заколебалась и опустила глаза.

— Вы должны обо всем этом спросить своего мужа.

Было ясно, что прямые вопросы, касающиеся жизни дома, ни к чему не приведут.

— Тогда расскажите мне о своих первых годах, проведенных здесь, — сменила тему Марсия. — Я хочу понять, как это было.

Когда Чийо начала говорить, она не смотрела на Марсию.

— Мой отец был убит в бою в Новой Гвинее, хотя он и не верил в справедливость этой войны. Все остальные умерли дома — мать, тетя, мои брат и сестра. Наш дом в Токио был разрушен. В конце войны японскому народу было уже все равно, выиграет он войну или проиграет. Народ хотел только прекращения войны. То же было и со мною — у меня не было родины. У меня были только страдания и потери.

Марсии нечего было сказать на эти резкие слова Чийо.