Екатерина Красавина - Кофе с перцем

Потом она провалилась в темноту с редкими проблесками света. Она как будто бы тонула, время от времени выныривая из воды и судорожно глотая воздух, чтобы через минуту опять погрузиться в черный мрак.

Всхлип. Резкая боль внизу живота. Как будто бы там ворочают осколками стекла.

Удар — и тьма.

Она открывает глаза. На нее наваливается кто-то черный, страшный. Глыба придавливает ее. Трудно дышать. Стон — и погружение во тьму.

В нос ударяет запах перегара и гнилых зубов.

Она дергает головой. Ее хватают за волосы. Опять — мрак.

Перед глазами — красная пелена. Ее тошнит. Выворачивает кишки. Она не чувствует собственного тела. Сплошная боль.

— М-мм, — стонет кто-то рядом. Это ее голос или нет? Она еще жива или мертва?

Лариса открыла глаза и поняла, что она опять в каморке. Тишина. Она лежит на полу, прикрытая какой-то мешковиной. Абсолютно голая. Лариса почувствовала, как ее знобит. Она крикнула, но из горла вырвался лишь хрип. Это был конец. Она закрыла глаза и снова забылась сном.

Очнулась она от того, что ее куда-то несли. На руках. Потом был знакомый голос. Из другой жизни.

— Ну что, красавица? Проснулась?

Она находилась в той самой комнате, где ее по очереди насиловали бандиты. Ее посадили на стул напротив кресла, где развалился Витя Соболь. Лариса перевела взгляд на свое тело. Ее одели в темно-серое платье, которое было ей велико, а на ноги надели стоптанные белые шлепанцы. Лариса встретилась глазами с Соболем и увидела в них неприкрытое торжество. Злорадство. Такой взгляд бывает у стервятников, когда они когтят свою добычу.

— Язык, что ли, проглотила? Поговори со мной, не брезгуй! А то я могу и язык отрезать. Я ведь многое могу! Жалко, что ты этого раньше не поняла. Целей была бы. Гонор — он никому не нужен.

«Он еще мне нотации читает, — мелькнуло в голове у Ларисы. — Уму-разуму учит!»

— Ты смеешься? — В голосе Соболя послышалась угроза. — Ты еще смеешься?

«Я должна показать, что раздавлена и сломлена. Иначе меня пустят по второму кругу».

— Нет. Вам показалось.

— В самом деле?

Соболь неотрывно смотрел на нее.

— Получила удовольствие?

— Я… жалею…

— Ой ты господи! Сподобилась! Мозги вправились? — Витя Соболь, наверное, только что поел, потому что у него на подбородке застыла ярко-желтая капля.

— Я решил тебя простить. Мне ты теперь не нужна. Все. Ты свободна. Иди на все четыре стороны. Помни Витю Соболя! — Он достал из кармана сотовый и позвонил кому-то: — Зайди ко мне. Отвезешь сейчас одну телку. Я скажу куда.

Ларису вывели из дома и впихнули в машину. А выкинули около входа в парк.

— Дальше иди пешком, — добродушно сказал бандит. Это был симпатичный парень лет двадцати. Блондин с ярко-голубыми глазами.

Она с трудом вышла из машины и, не оглядываясь, пошла вперед. Дорога через парк, знакомый с детских лет, казалась бесконечной. Она часто останавливалась и присаживалась на скамейки. Она даже не знала, какое сегодня число. И долго ли она пробыла за городом. День? Два? Неделю?

Она села на скамейку около молодой женщины с мальчиком лет трех. Он играл в мячик. Кидал его как можно дальше, а потом бежал за ним, заливаясь смехом.

— Простите, пожалуйста, какой сегодня день?

Хорошо одетая женщина с темными, гладко зачесанными назад волосами, скользнула по Ларисе равнодушным взглядом.

— Среда.

— А число?

— Пятое.

Пятое мая! Она была в бандитском плену ровно три дня! А ей казалось — целую вечность. Ларисе не хотелось идти домой. Там ее никто не ждал. Да и что она скажет матери? Та и так считает, что она шлюха. А теперь? Кем она будет считать свою дочь теперь? Но если не домой, то куда Лариса может пойти? Подруг у нее нет. К Эмилии Григорьевне? Стыдно. Хотя та была добрейшей души человек, все равно — Лариса не могла предстать перед ней в таком виде. Николай Степанович? Да, это — выход. Она расскажет ему все и попросится пожить какое-то время в спортивном зале. Там есть маленькая комнатка с диванчиком. Она может несколько дней побыть там. Но для этого надо пойти домой, позвонить ему… Но домой ноги не шли. Они словно впечатались в землю. Намертво. Женщина с ребенком уже ушли, а Лариса все сидела на скамейке и смотрела прямо перед собой невидящим взглядом. Наконец она решилась, поднялась со скамьи и направилась к дому. К счастью, матери в квартире не было. Лариса с отвращением стянула с себя чужое платье, сняла белые шлепанцы. Она кинула их в полиэтиленовый пакет, который собиралась выкинуть в ближайший мусоропровод. Дома у Николая Степановича никого не было. Она звонила несколько раз, но безрезультатно. Придется идти в спортивную школу. Наверняка он там.

Ларисе очень хотелось принять душ, но она боялась, что в любой момент может прийти мать, и тогда придется что-то говорить, лгать, оправдываться… У нее не было ни сил, ни желания это делать. Лариса переоделась, взяла из ящика пятьсот рублей и собиралась уже выйти из комнаты, как случайно бросила на себя взгляд в зеркало. И ужаснулась. Ее лицо было каким-то чужим, странным. Она смотрела на себя — и не узнавала. Это была не она, Лариса Марголина, а какая-то другая девушка, очень похожая на нее, но все-таки не она. Под глазами — синяки, правую щеку пересекала длинная красная царапина. А на левой скуле был огромный кровоподтек. Но главное — изменилось выражение глаз. Она смотрела как хищная затравленная кошка: настороженно, испуганно. Лариса провела по зеркалу рукой, словно желая стереть увиденное. Но отражение никуда не делось. Лариса резко повернулась спиной к зеркалу и вышла из комнаты.

Увидев ее, Учитель ничего не сказал. Он отвел ее в комнату, служившую ему кабинетом, и посадил на диван. Сел рядом. Накинул на ее плечи плед. Несмотря на теплую погоду, Ларису знобило. Он подал девушке стакан горячего чая. Лариса сделала глоток-другой. И тут ее прорвало. Она говорила и не могла остановиться. Она рассказывала о случившемся сухо, отстраненно, как будто бы читала чужой закадровый текст. Когда она закончила свой рассказ, то услышала:

— Почему ты не обратилась ко мне?

— Мне… было стыдно.

— Чего? Чего ты стыдилась? Эта история стара как мир! Красотой хотят обладать все, особенно те, кому она недоступна.

— Теперь уже поздно об этом говорить.

— Да. Это — прошлое. А что ты думаешь делать сейчас? Сегодня и завтра?

— Я была дома…

— Понятно. Оставайся здесь. В этой комнате ты можешь жить, сколько тебе угодно.

— Скоро школьные экзамены, — сказала Лариса — и сама удивилась, что она может после всего случившегося думать о таких обыденных и прозаичных вещах. — Я, наверное, несу страшную чушь! Как я могу еще говорить об экзаменах? В такую минуту…