Майкл Прескотт - Когда отступит тьма

И вспомнила.

После смерти Леноры с Кейтом по завещанию матери их опекуном стал угрюмый, желтовато-бледный человек по фамилии Фернелл, адвокат семьи.

Для этой роли мистер Фернелл совершенно не годился. Ему, занятому человеку, двое маленьких подопечных были обузой. Он нашел какого-то детского психолога, готового заявить, что последствия травмы может смягчить только стабильное окружение, какое можно найти в хороших школах-интернатах.

Мистер Фернелл выбрал две превосходные школы — академию для девочек в Нью-Хемпшире и школу для мальчиков в Мэриленде. Он был противником совместного обучения.

Январским днем, в начале второго семестра, Роберта повез в Мэриленд личный помощник мистера Фернелла, а сам мистер Фернелл, не часто бравшийся за исполнение опекунских обязанностей, полетел с Эрикой самолетом из Филадельфии в Бостон, взял там напрокат машину и привез девочку в холодный нью-хемпширский лес.

Даже много лет спустя Эрике было памятно сухое прикосновение его губ к щеке, когда он пожелал ей удачи и попрощался.

Потянулись томительные месяцы. Эрика стойко держалась. Близких подруг у нее не было. В свободное от занятий время она бродила по просторным спортивным площадкам, сутулясь от морозного ветра. В ночной темноте, лежа на верхней койке, она слышала его завывание и думала, что это окликает ее по имени дух отца.

Она читала Китса и Шелли, поэтов, умерших в молодости. Учителя с директрисой достаточно знали о ее прошлом, чтобы питать сочувственный интерес к этой странной, замкнутой девочке. Они понимали, что боль еще не утихла.

Но она оправится от травмы, говорили они. Время все лечит.

Эрика часто слышала это выражение и ради них делала вид, что верит.

Потом ей позвонил Роберт.

Она разговаривала с ним по общественному телефону в вестибюле спального корпуса. Роберт не плакал, но она слышала в его голосе подавленные рыдания.

«Мне покоя не дают, — сказал он. — Меня ненавидят».

Маленький и тощий девятилетний мальчик стал предметом издевательств для задир. И кто-то из старших ребят читал или слышал о произошедшем в Барроу. Теперь они все изводили Роберта вопросами о той роковой ночи, расспросами, вызывающими в памяти все подробности того потрясения.

И они обнаружили, что он не хочет драться с ними. Страшившийся насилия мальчик прятался, убегал, плакал… но не давал сдачи.

Роберт был перепуган. Он не мог больше выносить этого. Хотел умереть. Лечь и умереть…

Стиснув телефонную трубку, Эрика пообещала Роберту, что скоро приедет к нему.

И приехала.

За ужином она притворилась больной и под этим предлогом ушла в свою комнату. Уложила чемодан, взяла кошелек, где лежало двести долларов. Она получала ежемесячно пятьдесят долларов на карманные расходы из вверенного попечителю состояния и за четыре месяца не истратила ни цента.

Облачное вечернее небо окутывало ее темнотой, когда она бежала по полям.

Эрика прошла пешком две мили до города и купила билет на бостонский поезд. С прической конский хвост, в теплом пальто поверх школьной формы, она могла сойти за шестнадцатилетнюю, достаточно взрослую, чтобы ехать в поезде, не вызывая подозрений.

В Бостоне Эрика сделала пересадку и поехала на юг ночным поездом, спала урывками на грязной полке, прижимаясь лицом к окну, до того поцарапанному, что сквозь него ничего не было видно.

Пенсильванский вокзал напугал ее. Он походил на громадную гулкую пещеру, заполненную тенями и странными людьми с рюкзаками и постельными принадлежностями в скатках. На последние деньги она купила билет от Нью-Йорка до Балтимора. Поезд отходил только на рассвете, и она провела несколько часов, прячась от взглядов незнакомых людей.

Третий поезд привез ее в Балтимор часов в десять утра. Эрика знала название школы Роберта и пригорода, где она расположена, но у нее осталось всего несколько долларов, которых наверняка не хватило бы, чтобы доехать туда на такси.

Неподалеку от вокзала находился ломбард. Эрика заложила там часики за двадцать долларов и золотое колечко за двадцать пять. Она знала, что такое ломбард. Видела их по телевизору.

С такими деньгами она могла позволить себе такси. Водитель, знавший эту школу, высадил ее у ворот, не вняв просьбе въехать на территорию.

Эрика помнила, как он разглядывал ее, пока она отсчитывала деньги за проезд и чаевые. Это был уроженец Карибских островов с мелодичным голосом и приятным лицом.

— Не слишком ли вы маленькая, мисс, чтобы разъезжать одной?

Эрика храбро солгала:

— Мне восемнадцать.

Таксист улыбнулся:

— Что ж, может быть. А может, и нет. — Тут улыбка его стала шире. — А-а, понятно. Мышки играют, но кота им не провести. — Эрика была уверена, что таксист ее выдаст. После стольких усилий на пороге успеха ее разоблачат. Но он просто взял деньги и засмеялся: — Кот говорит, что у этого ребенка здесь есть мальчик. Возлюбленный. Верно?

Ее внезапное облегчение, должно быть, показалось смущением, потому что таксист махнул рукой, показывая, что отвечать не надо.

Эрика повернулась и зашагала по подъездной аллее. Когда машина уехала, она вернулась и пошла вокруг с наружной стороны ограды. Увидела ребят, играющих в футбол на покрытом свежей травой поле; в Мэриленд весна приходит раньше, чем в Нью-Хемпшир.

Роберта среди них не было. Видимо, он сидел у себя в комнате. Эрика знала, как называется его спальный корпус.

Она незаметно перелезла через забор, перебросив сначала чемодан. И стала обследовать территорию, прячась при звуках шагов и голосов. Школа была небольшой, найти спальный корпус оказалось нетрудно.

Эрика украдкой прошла по пустому коридору к единственной комнате с открытой дверью, и он оказался там, лежал, свернувшись калачиком, на своей койке.

— Роберт, — произнесла она.

Ей никогда не забыть его комично вытаращенные от удивления глаза, а потом внезапную, преобразившую лицо улыбку.

— Сестричка…

Встав на койку коленями, Эрика обняла его и почувствовала, какой он маленький. Господи, он совсем отощал; он ничего не ест.

Это воссоединение разрушило плотину его сдержанности, и Роберт затрясся в объятиях сестры от неудержимых рыданий.

— Здесь очень плохо, — зашептал он, когда обрел способность говорить. — Они очень злобные, они все ненавидят меня, обзываются все время, все время, я слышу их даже когда сплю, они не унимаются, их голоса раздаются у меня в голове, в голове…

Эрика сказала братишке, что все будет хорошо. Она заберет его отсюда. Они уедут вместе. У них больше не будет ни общих спален, ни тюрем-школ.