Василий Добрынин - Станкевич

—  Что ж, посчитаю уроком. Спасибо. Ну, чем могу я?

—  Трупоискатель найдется?

—  Шутник?

—  Не шучу! — улыбался Потемкин.

—  Врагов решил из-под земли достать?

—  Ну, примерно…

— Есть.

—  Как он работает?

—  Успешно. Это газоанализатор.

—  Из-под асфальта возьмет?

—  И в асфальт закатал уже? Лихо! Не менее, чем на полтора метра, возьмет.

—  Пару связок, Сергей, я тебе покажу. А ты мне завтра — газоанализатор, на практике — на объекте. Договоримся?

— А, может сегодня? Сегодня могу.

—  Нет, я сегодня на смене. Завтра, когда после смены…

— Ага, гадов из-под земли доставать надо в личное время! Ты прав! Но я помогу, пусть завтра.

—  Спасибо. До завтра.

***

Потемкин, — едва только через порог, — Шатунов, без приветствия:

— Это тебе. Возьми трубку! — звонил телефон. — Бери трубку, сказал!

Сомневаясь, Потемкин взял трубку.

— Але!

—  А-а, как-то не ожидала…

— Чего?

—  Что это ты возьмешь трубку. Владимир Валентинович мне говорил, что ты там, очень редко, на час…

— Значит, час наступил!

— Наверное… Знаю, служебная связь, я недолго. Скажи Шатунову, наверное, он же не очень доволен?

—  Похоже.

—  Скажи, что больше он меня не услышит! И ты… Я только это хотела сказать. Меня уже больше не будет. Завтра сентябрь. Судьба, я тебе говорила, ты должен помнить, что тут от меня ничего не зависит. Все честно… Нас кто-нибудь слышит?

—  Меня — да.

—  Извини. Но, пожалуйста, перезвони, если можешь, с другого…

— Да, давай, через пять минут.

—  Спасибо.

— Люда, теперь я звоню с другого.

— Спасибо. Я там не успела, спонтанно все как-то. Не успевала сказать, что тебе благодарна, очень!

—  Люда, взаимно, — как можно теплее, сказал Потемкин.

—  Правда?

—  Конечно. Людмила, правда.

—  А сможешь приехать?

Потемкин молчал.

—  У меня, правда, месячные. Но, ничего. У меня ведь есть, кроме этого, губы, руки. Ты будешь доволен. Сможешь? Потом, есть «Большая дорога любви», я тоже хотела б ее пройти. Чего ты молчишь? Я почему тебе так, не скрывая, «про это»? Это значит, что можешь не волноваться. Ты не залетел! Во мне нет твоего ребенка. Это значит, что ты свободен. Ты слышишь, у нас еще есть один день. Последний. Я могу его не пережить, кажется, так… Понимаешь? Потемкин?

—  Люда, Люд… Я сейчас ничего не могу сказать, понимаешь?... Люд…

— А скажешь, потом… Еще можно!

—  Да…

Вернувшись, Потемкин сказал Шатунову:

— Она попросила меня передать, что больше звонить никогда не будет!

—  Чего это?

—  Ну, человек попросил. И я Вам передал.

—  Ты чего натворил?

—  Я? Да нет, ничего.

—  М-мм… — вздохнул Шатунов. Не похоже, что он поверил. — А сыну семь лет? — уточнил он.

—  Да, семь.

—  Послезавтра в школу.

—  Я помню.

—  Про это не забывай.

***

Понимала ли? Да, скорее всего, понимала она, что как минимум, двое мужчин, таких разных, полярно не схожих, думают в этот вечер о ней…

«Уже забывает?» — не знала она? Не смолкали гудки телефонной трубки, — первой, с его стороны, перемкнувшей рычаг отбоя. «Люд, я сейчас не могу…». «Но ты скажешь, потом?» «Да…». Была тишина, а они не смолкали: протяжные, как паровозные, издалека, — гудки телефонной трубки. Совсем не такие, как те, что звучат при наборе. В тех есть спокойствие, есть даже таинства легкий налет. А эти, — короткие, схожи, скорее, с гудками тревоги, с тревожным набатом.

«Позвонить? — думал Сева, — Чего бы и нет? За мной — полное право! Напомнить, спросить, как дела? Или, может, пока что, не надо?» Вопросов куда было больше, чем здравых ответов.

«Ну, столько вытерпеть, а? Причем — как! Да, господь уже прав не имеет быть несправедливым!».

«А, — неизбежно задумался Сева, — вот любопытно, а как дожидалась она? Мало ли? Квартира! Сама — хозяйка, всегда одна...».

«За нее — думал Сева, — в общем-то, глупо, — не стоит переживать!...». Он же знал: Люда — скромная девушка, график-художник… Не то на уме! У нее — это точно, не то! Но, — свобода, квартира — мужчин слишком много, из тех, кто не прочь! Вот уж точно, хватает вокруг ее — гадости этой. А Люда, — она ведь красива…

«Что ж, моя — уж пусть будет красивой! Квартира? Ее надо будет, с моей, не помедлив, объединять! Соблазн будет лишний Людмиле, и мне — лишний повод для беспокойства…».

«Но в целом!... Мадам не испорчена, гонг пробивает — вперед! Сентябрь на пороге. А раз соглашалась, значит хотела. Да не решалась. Девушки ведь нерешительны, так? Так, — и должно быть так!».

Потемкин не мог быть сегодня наедине со своими мыслями. Время службы к этому располагает мало. Но, в той степени, в которой любая работа не запретит оставаться собой, он грустил. А завтра его ждал очень трудный день. Сурово сошлось все сегодня в судьбе!

«Ты наследил там, и провалил оба адреса. Это понятно?» Что ж, было, — он мог просто жить, как живут другие. Быть счастливым, иметь приключения, делать ошибки. На них ведь никто не отнимет права, они неизбежны. Не было б только в них горя, зла и поломанных судеб Так живут все, и так будет.

Но, не может так быть всегда! «Тридцать первого, до двадцати трех, — еще можно… Все ясно?» Ясно! Потемкину завтра назначен последний срок. Нет, никто, в том числе Евдокимов, чужой судьбы диктовать не станут. Судьба будет только такой, какой человек ее сможет делать сам. Но иногда и последний свой срок, человек назначает сам — его собственный выбор! На что же пенять Потемкину? Собственный выбор…

Нет, он не пенял. Ему было грустно: он думал о ней, и не мог, даже не думая, про нее забыть… Ее откровенность: «У меня, правда, месячные. Ты не залетел! Во мне нет твоего ребенка. Это значит, что ты свободен».

А ведь это он может завтра сказать: «Ты свободна, ты слышишь, пари не проиграно! Нельзя проиграть было то, в чем исход от тебя не зависел. Несправедливо!».

Но она, может быть, ждала, ждет сейчас и не знает, что мог бы Потемкин. А он не сказал, потому что не любит, и даже боится он обещать!...

Он думал, конечно, и прежде, о том, что такое судьба. Тем более, с тех пор, когда, как другие, разделил ее с женщиной. Он имел шкалу ценностей, и сверялся с ней.

Но, представить не мог, что когда-то еще, может так много значить, и быть таким нужным, кому-то! И что теперь делать, не знал. Не знал, потому, что он знал себя. Разрыв — видел он, — рвет ее ткань живую. А он не хотел ей боли. «Может, есть случаи, когда невозможно без боли?» — раздумывал он. Книги и чьи-то, реальные судьбы, не спорили: «Да… А что делать?...». Но он не хотел. Боль лишь однажды прекрасна: когда человек рождается. Во всех других случаях, боль убийца.