Филлис Уитни - Снежный пожар

Я не решилась спросить, нуждался ли он в этом. Желал ли он, чтобы любимая женщина разделяла его страсть?

На его лице появилось отстраненное выражение; взгляд, скользивший по расстилавшимся за окном склонам, казался невидящим. Возможно, он вспоминал более высокие горы, более крутые трассы. И все его воспоминания в конечном итоге сводились к одному чувству — чувству потери. Потери совершенства, которого он достиг, воли перед лицом опасности. Он был похож на скульптора, который не мог больше лепить, на певца, который не мог больше петь.

— Так вы нуждались именно в таком испытании? Вам нужно было почувствовать себя мужчиной, бросающим вызов естественным препятствиям и преградам?

— Пожалуй, вы правы. Но дело не только в естественных препятствиях. Человек должен научиться властвовать над самим собой, над своими страхами. Все решает способность совладать с собой — и победить. Это инстинкт, который в нас заложен, но не может проявиться в обыденной ситуации. Когда же мужчина перестает испытывать себя, он потерян, растрачен, пуст.

Я не могла выдержать его взгляда, в котором была запечатлена горечь утраты.

— Но эти слова к вам не относятся! — воскликнула я.

Он улыбнулся, отпил глоток вина, но ощущение внутреннего взаимопонимания между нами было утрачено.

— Вы правы, ко мне они не относятся. У меня есть другие занятия, и я не расстался е лыжами окончательно. Мужчина может испытывать себя различными способами. Это несчастье — когда человек ставит все на одну карту.

И все же именно так он и поступил, подумала я. Равно как и Стюарт. Я снова почувствовала себя растроганной, хотя совсем этого не желала. Скорее всего, Джулиан Мак-Кейб был моим врагом. Но как я могла считать его таковым? По какой-то смутной ассоциации мне припомнились мертвые деревья, заключенные в рамки окон Грейстоунза. Когда-то они пылали и корчились в объятиях пламени. Так и в душе Джулиана образовался лед там, где раньше горел огонь, и только ветер горных склонов раздувал тлевшие угольки. Странные вопросы возникали у меня в головке. Что будет, если он снова воспламенится? И какой отклик породит это в моей душе? У меня не было ответов на эти вопросы, я слишком плохо знала собственное сердце.

Я резко переменила тему разговора, возвращаясь к проблеме, которую считала для себя единственно важной.

— А как насчет того молодого человека, который сидит в тюрьме? Почему вы не проявляете к нему интереса? Я читала в газетах, что он заявляет о своей невиновности.

Улыбка исчезла с его лица.

— Вы все еще не удовлетворили своего любопытства, не так ли? Почему вы с таким интересом расспрашиваете об этом случае?

— Я о нем читала. — Мне в голову не приходило ничего, кроме этого жалкого лепета. — Стюарт Перриш показался мне привлекательным юношей, открытым и честным. Похоже на то, что он остро нуждается в помощи. И вот, хотя вы были его тренером и спонсором, вы даже не пытаетесь ему помочь. И это — несмотря на то, что верите в виновность своей дочери!

Джулиан допил остаток вина и со стуком поставил бокал на стол.

— Если вы допили свое вино, мы можем пойти посмотреть, как там Адрия.

Теперь он разговаривал со мной как с назойливой охотницей за сенсациями; я заслужила его явное неудовольствие. В моем бокале еще остался глоток вина, и я задумчиво взболтнула красную жидкость, не желая сдаваться.

— Просто больше всего на свете я ненавижу несправедливость, — заявила я. — Откуда вы знаете, где правда, если даже не поговорили с этим человеком?

Джулиан встал из-за стола, и мне пришлось последовать его примеру, оставив вино недопитым. Снова я зашла слишком далеко. Но выбора у меня не было. Пускай меня разоблачат, но я должна попытаться что-то сделать.

Следующий напряженный момент наступил, когда Джулиан помогал мне надевать парку; я нагнулась, медальон закачался, свесившись на цепочке, и рука Джулиана потянулась было к нему; я отступила на шаг, застегивая молнию, и он опустил руку, не сказав ни слова.

Мы направились к ледовому дворцу, Адрия ждала нас у входа в один из туннелей. Увидев нас, она побежала навстречу.

— Давай еще покатаемся, папа! Хотя бы один разочек.

Джулиан покачал головой, его лицо оставалось мрачным и отчужденным; энтузиазм Адрии тут же угас. Она почти испуганно взглянула на меня, и на ее лице появилось выражение такой же отчужденности, как и у ее отца. Мне захотелось вслух обвинить Джулиана в том, что это он дурно воздействует на дочь, заставляя ее расплачиваться за собственные душевные неурядицы. Но момент для этого был неподходящим. Я пошла к машине рядом с Адрией, пытаясь завести разговор о ледяных туннелях, но расшевелить ее мне не удалось.

Я чувствовала себя никчемной и беспомощной. Довольно долго я оставалась наедине с Джулианом, но очень плохо воспользовалась представившейся возможностью; даже не рассказала о том, как в меня швыряли камни. Вместо этого разозлила его и настроила против себя, чем косвенно навредила Адрии.

Когда они высадили меня у Сторожки. Я переложила лыжное снаряжение в свою машину. Мои изъявления благодарности Джулиану встречены холодно и сухо, мы даже не договорились о следующей лыжной прогулке. Войдя в Сторожку, я обнаружила, что мне уже пора приступать к исполнению своих обязанностей.

Клей сидел за столом в кабинете; он смотрел на меня так же холодно, как Джулиан.

— Я тут кое-что проверил и обдумал, — сообщил он. — У меня создалось впечатление, что ты просто выдумала эту историю с камнями. Возможно, ты стремишься создать здесь тревожную, взвинченную атмосферу, надеясь, что это поможет тебе что-то выведать.

Глядя на его аккуратную бородку, я почувствовала, что сыта по горло и Грейстоунзом, и Сторожкой. Хватит с меня Джулиана и Клея. Сухо ответив, что это его дело — верить мне или не верить, я поднялась в комнату, чувствуя себя совершенно беспомощной и со всех сторон окруженной врагами.

На моей постели лениво умывался Циннабар. Я расстегнула парку и кинула ее на стул. Затем, вне себя от гнева, подошла к коту.

— Если никто здесь не хочет со мной разговаривать, может быть, побеседуем с тобой? Привет Марго! Не ты ли бросала в меня камни?

Циннабар ответил мне широким зевком, затем он встал и потянулся. Посмотрев на меня высокомерно и презрительно, он спрыгнул с кровати и направился к двери. Я ее открыла, и кот вышел в коридор, не оглядываясь.

Этот эпизод не улучшил моего настроения. Я переоделась, причесалась, накрасила губы; затем положила серебряный медальон в кармашек своей дорожной сумки и пошла вниз готовить фондю.

Глава 7