Василий Добрынин - Станкевич

Таял, сопровождая слова ее, взгляд напротив. Потемкин, как два крыла, бережно, положил ей на плечи руки и сам нашел ее влажные и горячие губы.

***

Припозднился со службы сегодня ротный. Такое, к концу дня впечатление оставалось, что либо сделал не все, либо — не то, что надо… «Так, — думал он, — патрули на маршрутах, старшие экипажей и патрулей, командиры отделений, и два командира взвода — о, боже, их так, между прочим, немало! Чего я волнуюсь? Все, каждый из них: от сержанта до капитана, свое дело знают! Домой, брат, домой пора, пан майор!».

Опустив в карман руку, ротный нашел ключи от своей машины. И зазвонил телефон. «Кто назовет меня, — думал ротный, — умным, если я возьму трубку?» Он мог бы не брать. Но взял.

—  Шатунов! — сказал он.

—  Евдокимов! Ты, вот что, подай-ка Потемкина мне! Он сейчас же на службе? Я знаю!

—  А-аа, не могу, подполковник…

— Майор, не шути! Стал бы я понапрасну тебе тарабанить?

—  Да, нет. Я же знаю, что нет…

— Так в чем дело?

—  А нет его, понимаешь, на службе.

—  Потемкина нет? Не смеши!

—  Совсем нет, Владимир! Я его отпустил…

— На часы, Валентинович, смотришь? Мы с тобой сколько времени потеряли! Значит, я позвоню домой.

—  Владимир Иванович? Как? Да Вы что?...

—  Валентиныч, да что значит «Что»?

—  Так ведь времени — десять! Поздно…

— Смеешься? А человек собирается в розыск! Жена, если он раньше чем в десять домой придет — удивляться должна!

—  Да его же, Иванович, его дома нету…

— И где это он?

—  Спецзадание… Ты понимаешь? Спец… Я направил!

—  Серьезно? Ну, ладно, я вижу, Потемкин у вас…

— Да, что есть, так оно и есть! — оживился ротный.

—  Найдешь его сам, и скажи: чтоб он был готов отчитаться по сведениям ИЦ. Умовились?

—  О, да! Звычайно!

—  Но, — как можно быстро, хотя и завтра. Ну, будь здоров!

«А кто с Евдокимовым шутит шутки!» — подумал ротный.

На утро он был самым первым из райотдела, на службе. Первым хотел он увидеть техника связи. Он больше часа ждал под дверями его аппаратной, в которой, в отсутствие шефа, гудело, работало все само по себе. Появился техник:

— Привет! — удивился он, — Ты ко мне? И вот с этим?

—  К тебе, и вот с этим! — убрал Шатунов за спину, под поясницей, пакет.

—  Заходи.

—  А здоровье-то, как у тебя? Ничего? — с надеждой спросил Шатунов.

—  Да, совсем ничего! Нормально. А что?

—  За ценой, понимаешь, я не постою! А ты дай мне пожалуйста, выписку, вырезку, — как называется все у вас там, не знаю — дай!

—  Вырезку?

—  Ну, в общем, звонки мне нужны! На мой телефон, вчера.

—  Нет проблем. Приди завтра, в такое же время. Получишь. Хотя, ты все знаешь…

— Знаю! Оперативникам делаешь. Знаю! А я — вне закона.

—  Да человек, Валентинович, ты сердечный! Хотя, ты, конечно же, не Евдокимов… Как я могу не учесть? — рассматривал техник то, что принес Шатунов, — Сердечный…

— Мне надо сегодня, и — как можно быстро!

Подобные просьбы, техник Сергей, офицер милиции, отклонять привык.

—  Время, хотя бы, Валентинович, дай мне. Диапазон. В чем искать?

—  «Потемкин будет здесь через час…». — вспомнил ротный, — Пятнадцать ноль-ноль, вчера. Сергей, или около этого. Можешь.

—  Давай так: четырнадцать тридцать — пятнадцать тридцать, вчера! Годится?

—  Вот, самый как раз! А колбаска, смотри — домашняя! Класс!

—  О, да ты что? Суперкласс! А настойка?

—  На зверобое.

— А желтая почему?

—  Там еще пол-стакана меда.

—  А где посуда?

Шатунов огляделся: — Ты это — меня?

—  В общем, — махнул рукой техник, — я пью из кружки, а ты — из колбы. А спирт, знаешь, я его ненавижу!

—  А зачем нам спирт? Телефон давай!

—  Десять минут — все получишь.

—  Спасибо.

—  Майор, да за что? Ты еще приходи, когда надо.

— И ты, тоже…

— Людмила Станкевич? Майор Шатунов!

—  Что случилось?

—  Кажется, я же выполнил Вашу просьбу…

— Именно так. Спасибо!

—  А Вы, мою, можете?

—  Я поняла… Он Вам нужен?

—  Немедленно!

Потемкин все слышал. Звонок прозвенел. Подошла Людмила. Две грудки ее, были прямо перед Потемкиным. Он, не трогая их на ощупь, видел: они затвердели. Они его ждали! Он взял две тесемки, чуть ниже сосочков, свел вместе их, и связал. «Уходя — уходи!» — помнил он.

Она развязала. И не грудью, не животом, — всем телом и сутью своей, припала к губам Потемкина. Кожа, сухой и горячей была, и совсем не казалось жадным, тело. «Я просто люблю!» — говорило оно.

…В момент напряжения высшего, в полусекунде от самой вершины: он тихо спросил:

— Может, нам надо прерваться? «Мы залетим!» — последнее, кажется, дай бог, сказал про себя, а не вслух…

Она промолчала и не послушалась: Его обхватили ее, как печь-буржуйка, жаркие бедра, и сомкнулись ладони, горячие, как кипяток, на спине!. «Боже! Стонала она, — как все хорошо, — не волнуйся! Ты слышишь, милый? Мы полетели!».

А потом… Доверяла она, и не стеснялась своего обнаженного тела. Вытянулась вдоль спины, как пантера; прогнулась, упругой пружинкой, и тихо сказала:

— Потемкин — счастье! Спасибо, его я не знала, но знаю теперь! Я боялась, что не узнаю. Что не успею узнать! Теперь — все хорошо! Не волнуйся, ладно, Потемкин? Как перед смертью… — наслаждалось, тянулось ее обнаженное, юное, чистое тело.

— Ты что? Я ослышался, Люда?

—  Не знаю. Так говорят, когда невозможно насытиться. Очень редко… Я правда боялась, что не успею узнать, что такое счастье. Даже не знаю, с чего бы? Но я же успела! Теперь можно все. Не страшно… Тебе звонили!

—  Я понял.

—  Ждут!

—  Люда, — протянул он ладонь, и положил ее там, где стучало ее сердечко.

Потом обхватил ее в обе сильных руки, развернул к себе.

— Люда, — с любовью смотрел он в глаза, — а ты знаешь, что такое «Большая дорога любви»?

—  Я читала… Два «ромбика», да?

—  Да. А я должен идти. Я пройду по ней, Люда…

Сомкнулись губы в вершине первого ромбика — на губах Людмилы. Оторвавшись, Потемкин приник к правой грудке, к левой. В ямке пупка, завершали мужские губы, вершину первого ромба в дороге большой любви.

А потом его губы припали: как это назвать — края, или может, вершины бедер? Ниже талии.: где выступают верхние косточки бедер, которых стесняются, кажется, женщины… Они получались в вершинах больших углов ромба, справа и слева, у живота… От них, как от широкого основания восхитительной пирамиды, грея дыханием плоский хевсурский щит женского живота, губы мужчины двинулись к главной вершине, вниз…

Стон затаенный, едва различимый, сорвался с прикушенных губ Людмилы, исчез в пространстве.