Павел Шорников - Девушка с обложки

Озадаченный таким ответом, Кузьмин вышел на воздух и направился к автобусу, где его ждала вся группа.

— Ну я тебе скажу — представление! — встретил его Оглоблин. — Они чуть ли не по винтикам разобрали наш автобус и грузовик. Мы уж думали, ты нас подставил.

— Похоже, кто-то подставил меня, — ответил Сергей. Он не хотел верить, но имя того (той!), кто просигналил куда следует, что рабочий театра «Пилигрим» Сергей Кузьмин везет через границу партию наркотиков, было ему известно — Любовь Аркадьевна Ярцева, мать Леры. Она подставила его один раз — частному детективному агентству, вполне логично предположить, что и в этот раз его подставила тоже она.

«За что же она меня так?! Ведь добилась же своего — расстроила свадьбу. Или именно за это? Ерунда какая-то…»

Все сели в автобус.

С пограничниками, слава Богу, никаких проблем не возникло. Взлетел шлагбаум, открывая путь на мост, за которым их уже заждалась Польша. Поляки разобрались с россиянами в пять минут. Сергей посмотрел на красный шестигранный штемпель, который поставили в паспорт, вздохнул и убрал его в дорожную сумку.

— А где минчане? — спросил Сергей у Данилы, когда граница осталась позади.

— Они будут ждать нас в Варшаве в гостинице, — ответил Оглоблин, занявший место Ники рядом с Кузьминым. То, что рядом с ним Данила, до Сергея дошло только сейчас, так он был расстроен.

— А она с минчанами поехала, — словно угадав мысли Кузьмина, сообщил Оглоблин.

«Кинуло в объятия другого? Или не хочет, чтобы кто-нибудь что-нибудь заподозрил? Тогда это серьезно. Очень серьезно…»

— Интересно, — продолжил Данила, — кто же все-таки тебя… нас! подставил? Неспроста все это. Чувствуется железная режиссерская рука. Как будто кто-то хотел с нашей помощью отвлечь внимание таможенников. Не находишь?

— Еще как нахожу, — усмехнувшись, подхватил Кузьмин. — Подставил нас, конечно, господин Рицке. Он специально придумал эту поездку, чтобы вывезти из России ценнейшие раритеты. А раритеты были в минском автобусе, в тайнике! Похоже?

Сергей рассмеялся. Но Оглоблин только изобразил улыбку, кислую, и тут же стал говорить о чем-то другом, умно, но очень скучно.

Кузьмин погрузился в свои мысли, рассеянно глядя на фермерские дома, уносящиеся назад, на костелы, сверкающие стеклом, придорожные кусты, ничем не отличающиеся от российских. Данилу он слушал вполуха. Слишком неудачную тему тот выбрал — творчество. Его — Сергея — творчество. Оглоблин хвалил картины Кузьмина… И вдруг — это был настоящий удар током — до Сергея дошло, что речь идет о его последних картинах, которые еще никто не видел, и Оглоблин в том числе.

Сергей уставился на Данилу, и тот, сразу замолчав, тоже уставился на него.

— Ты был у меня в мастерской? Тайком? Лера?

— Почему в мастерской… Я успел разглядеть их при проверке, — удивился его реакции Оглоблин.

— Какой проверке? — ничего не понимая, спросил Сергей.

— Да этой. Разве еще были?

— Какой «этой»?!

— Да… Здорово с тобой таможенники поработали.

— Стоп!.. — остановил и себя, и Оглоблина Сергей. — Ответь только на один вопрос. Где ты видел мои работы?

— Господь с тобой… Ты же везешь их с собой.

— Я везу их с собой?! Слушай, хватит меня разыгрывать! Не смешно.

Данила ничего не ответил. Но взгляд его сказал многое. Слишком многое. В голове Кузьмина качнулся весь огромный мир и тяжело встал на место. Сергей почувствовал, как его, словно героя какого-нибудь любовного романа, сначала бросило в жар, потом в холод. Он пару раз открыл рот, пытаясь издать хоть звук. С третьей попытки ему это удалось.

— Ты хочешь сказать, что я везу свои собственные картины? — чужим голосом спросил он.

— Ну да, — подтвердил Оглоблин. — В ящике — твои картины.

10

На первой же «зеленой» остановке Сергей выпросил у водителя грузовика монтировку, залез в фургон и непослушными руками вскрыл ящик с картинами. Оглоблин был прав. Кузьмин вез в Германию свои собственные работы. По большому счету, можно было ящик и не вскрывать. Еще до остановки Данила показал Сергею папку с документами. Эту папку Кузьмин лично передал Оглоблину в утро отъезда. В ней лежали составленная заблаговременно таможенная декларация и Свидетельство на право вывоза культурных ценностей с прилагающимися к нему фотографиями. На фотографиях, которые он опять же лично делал, были зафиксированы его картины! Шестнадцать, включая портрет Вероники.

Просто мистика! Как могло такое произойти?!

— Мистика какая-то! Как это могло случиться?! — задал Кузьмин тот же вопрос Оглоблину, когда посвятил его в эту невероятнейшую историю. — У меня голова гудит. Сначала эти таможенники и тут же… Никакой нормальный человек такой серии ударов не выдержит.

— Твое счастье, что ты ненормальный, — ответил Данила. — В смысле — талант. А с картинами… По-моему, все ясно — картины подменили.

— Да кому это надо! — возразил Сергей и замолчал. Был только один человек, который мог проделать с ним подобную штуку и имел возможность ее проделать. И этот человек — Валерия. Последние дни перед отъездом Сергей дома только ночевал. Квартира со всем ее содержимым была в полном Лерином распоряжении. Она могла делать все, что хотела. Вот все, что хотела, она и сделала. Подготовила документы на вывоз работ Сергея (получить «добро» Управления по сохранению культурных ценностей ей ничего не стоило — папочка на что?), вытащила из ящика картины, забросила туда другие. Коллекцию же поставила в тот угол, где раньше пылился Кузьмин, и накрыла его мешковиной — как будто так и было! Сергей ясно помнил, как бросил на эту мешковину последний взгляд, словно что-то такое почувствовав.

«Образцовая семейка! Дочка мамы стоит! Интересно, приготовил ли мне что-нибудь папочка?»

Но зачем, зачем Лера это сделала? Из вредности? Вряд ли. Из вредности она могла просто спалить квартиру. Нет, здесь что-то другое, тоньше. Пошевелив мозгами, Сергей пришел к выводу, что все наверняка упиралось в деньги. Кузьмин словно услышал нравоучительный, с металлом голос Леры: «Ты отказался от моих денег… Так будь последовательным. Оставь коллекцию дома. Возьми свои картины и попробуй продать их. Вот мы и посмотрим, на что ты годишься. Но, предвидя результат, я говорю тебе: униженного, я буду любить тебя еще больше…»

Унижения Кузьмину ни при каких условиях было не избежать. Уж он-то прекрасно понимал, что продать (выгодно продать!) картины художника, имя которого никому не известно, не то что в Европе, а даже в Питере — невозможно. Будь он хоть трижды талантлив. Нужна раскрутка, реклама. А это большие деньги, которых у него нет и которыми рисковать для него никто не захочет. Так что во избежание разорения и душевных травм лучше даже не пытаться продать картины.