Стэн Харт - Зачарованный остров

Пробуждение было тяжелым, нервы напряжены, и Гейл приняла валиум. Обычно она глотала успокоительные средства перед сном, поскольку валиум в сочетании с алкоголем вызывал вялость и сонливость. И, конечно, она знала, что лекарство с выпивкой только усилит ее депрессию, поэтому решила много не пить в этот день.

Она кинула два лобстера в кипящую воду, в другую кастрюлю положила два пакетика с рисом. Спринджер взялся приготовить салат из свежих овощей, которые они купили в придорожном магазинчике по пути домой. Пока ужин готовился, они сидели на веранде, любуясь пейзажем. Успокаивающим пейзажем, сказала бы Гейл. Она бы описала его, если бы могла.

Когда в «Эсквайер» решили издать лучшие рассказы в антологии, туда включили и рассказ Гейл «Мать девочки». Хотя это было уже давно, она убеждала себя: «если у тебя есть талант, он никуда не денется». Время и состояние души могут притупить его, но он всегда останется с человеком. Несмотря ни на что, талант останется сущностью натуры и его можно совершенствовать.

После стаканчика коктейля и таблетки валиума это ей казалось таким простым делом. Трудно начать писать, а потом дело пойдет.

Гейл стала рассказывать Спринджеру о своей жизни в Нью-Йорке. Это было еще до того, как она его встретила. Она говорила, подробно объясняя детали, будто он был инопланетянином и не понимал, о чем идет речь. Гейл вспоминала своего отца и их дом в Севикли, «Пи-Ай», так они его называли. Как-то отец послал ее в Нью-Йорк и дал кучу денег. Он напутствовал дочь и непременно хотел, чтобы она смогла «выдвинуться, стать известной и выйти замуж за человека с приличным доходом».

— Он был смешной человек, — говорила Гейл, вспоминая, как отец иногда напивался под конец вечеринки, включал пластинки с музыкой на полную громкость и, используя свою трость, как жезл, заставлял всех танцевать. Вскоре вся комната наполнялась танцующей и марширующей под ревущую музыку толпой.

Гейл выходила из своей спальни, разбуженная этим грохотом, и наблюдала за ними, возбужденная музыкой и весельем гостей. Когда она стала старше, ей тогда исполнилось лет десять или около того, она пробиралась на кухню и допивала вино из бокалов, собранных их служанкой Кэппи. Потом у нее начиналось головокружение, ее шатало, и она засыпала в таком состоянии.

— Очень смешной, — повторила Гейл. — Странно, я не вспоминала, как он маршировал среди танцующих. Мне бы снова хотелось бы услышать ту музыку.

— Можно купить старые пластинки, — отозвался Спринджер и пошел проверять, готов ли ужин. — Все уже, наверное, переварилось.

Но она его не слышала, Гейл голой ногой возила по полу песок, занесенный на веранду, и наблюдала за мигающим с утеса Веселая Голова маяком, красный прожектор которого разрывал плотную темноту ночи, вспыхивая через каждые четыре секунды.

Так он мигает уже многие годы, подумала Гейл и закурила сигарету. Она подогнула под себя ноги и вытянула шею, вглядываясь в свет маяка, в этот момент она очень напоминала девочку-подростка. Со стороны могло показаться, что Гейл задумчива и спокойна, но сейчас она была готова разрыдаться, ведь ее жизнь так безвозвратно испорчена. Все было мерзко, и она чувствовала себя ужасно усталой.

«К сожалению, я не могу быть другой», — подумала Гейл.

Она встала и присоединилась к Спринджеру.

Они ужинали в гостиной за большим раздвинутым столом, вывезенным из отцовского дома. Тут же на столе лежала рукопись ее пьесы в картонной папке с завязками, несколько листков, в беспорядке, валялись рядом. Она кое-что исправила в рукописи, сделала вставки. Но если бы кто-то спросил, много ли она написала, Гейл не могла бы точно ответить. Когда она только начинала работать, в марте, что ли, она могла точно сказать, сколько страниц уже напечатала.

С тем же успехом можно было бы сосчитать дни, когда она была трезвой. Раньше она могла сказать:

— Сегодня я остановилась на пятьдесят четвертой странице.

Это означало, что уже около месяца она не пьет. Вот такой был безошибочный счетчик. После того, как в конце мая Блайден впервые приехал к ней на уик-энд, она стала переделывать пьесу, и теперь не могла точно сказать, сколько ей удалось переписать за последнее время и сколько еще осталось доработать. Может, она напечатала восемьдесят страниц, может, и девяносто или гораздо больше. Она поглядывала сейчас на папку с писаниной, и в голове проносились воспоминания о событиях, которые произошли с ней после отъезда из Нью-Йорка и того инцидента, который перевернул всю ее жизнь.

Она гуляла по берегу — это было еще до появления Спринджера, до того, как сюда понаехали отдыхающие, в конце весны. Побережье перед ее домом было совсем безлюдным, и она бродила по окрестностям, не обращая внимания на объявления «Проход закрыт. Частные владения», там совсем недавно приобрела участок Жаклин Онассис. Гейл была трезва, чувствовала себя совершенно свободной, очень сильной, и ей было наплевать на Жаклин Онассис и ее смотрителя, который мог в любой момент появиться и потребовать, чтобы она убиралась восвояси.

Она получила право делать то, что ей хочется. И она знала, чего хочет, может быть, впервые в жизни. Она встречала Жаклин несколько раз, у них были общие знакомые, и Гейл была уверена, что новой владелице этих дюн не доставляют особого беспокойства ее прогулки. Ощущение свободы давало ей моральное удовлетворение.

Сейчас она вспоминала то свое ощущение свободы и уверенности в себе. Гейл откинула назад волосы, встала из-за стола, закурила сигарету и отправилась на кухню, чтобы вскипятить чайник.

Всего несколько недель назад она не испытывала такого, как сейчас, чувства вины и потерянности. Ее не покидало ощущение подавленности, и она ни на минуту не выходила из состояния депрессивной обреченности. Связанная сексуальным влечением к Спринджеру и его непонятным влиянием на нее, Гейл теперь не была свободна.

Чайник стал тихо посвистывать на плите, но Гейл не обращала на него внимания. Она сидела за кухонным столом и разглядывала белые полоски от складок на своем животе, провела пальцем по бороздке волос, тянущейся к лобку. Нежная линия, так привлекавшая мужчин, теперь превратилась в густую поросль.

— Я вся в дерьме, — сказала себе Гейл и встала, чтобы выключить чайник.

В голову пришла мысль о смерти. Часто, гуляя по берегу вечером, она начинала бояться, что найдет мертвое вздувшееся тело, выброшенное океаном. Такое она видела в шестьдесят четвертом году, когда жила в Манхэттене. Гейл запомнила тот год, потому что крутила тогда роман с Ролли Клеем, своим дружком. Это случилось утром, когда она вышла из его квартиры, чтобы пойти прогуляться к реке. Тогда она окончательно решила порвать с Ролли.