Джейн Хичкок - Светские преступления

Почти сразу звук повторился — приглушенный, словно оборванный…

Откуда он?

Я напряженно прислушалась. Все было тихо. У бассейна никого. Я пошла было дальше к дому, но вдруг уловила целый ряд звуков, похожих на возню. На этот раз я поняла, что они доносятся из беседки для переодевания в греческом стиле, с широким патио по фасаду и двумя секциями, мужской и женской. Над каждой дверью висела фарфоровая табличка ручной работы с соответствующей надписью, в данном случае «Rois» и «Reines» (короли и королевы).

Я приложилась ухом к двери под надписью «Rois». Оттуда доносились глухие ритмичные звуки наподобие отдаленного тамтама или рывков попавшего в западню животного. Я опасливо приоткрыла дверь, памятуя о том, как несколько лет назад в кабинку забрался больной бешенством енот. Внутри царил густой сумрак, и зрению понадобилось несколько секунд, чтобы приспособиться. Я оглянулась и увидела Люциуса. Он был голый, с полотенцем вокруг бедер.

— Джо! — прошептал он.

— Прости, милый, я не знала…

Я запнулась, сообразив, что он не один. В крохотной кабинке находился кто-то еще. Моника. Она стояла чуть в стороне и запахивала белый купальный халат.

Я услышала свой собственный голос словно со стороны.

— Что это значит? Моника, что?..

Она отвернулась.

Люциус потянулся ко мне и коснулся руки, но в тот же миг выпрямился, качнулся назад и прижал обе ладони к сердцу. Лицо его исказилось почти до неузнаваемости. Хватая ртом воздух, кашляя, давясь и дергаясь, он осел на пол как тряпичная кукла. Полотенце свалилось.

— Воздуха!.. — хрипел он, извиваясь на голубой плитке пола. — Воздуха!..

Я рухнула на колени и схватила его в объятия, растерянно покачивая, как ребенка, а он комкал на мне одежду, тянул к себе и между рыбьими зевками выталкивал из себя что-то вроде: «Дай мне… дай…» — что-то, чего я не понимала. На лице его стремительно сменяли друг друга страх и раскаяние, из глаз от усилия сделать вдох катились слезы, и, что еще ужаснее, они лезли из орбит. Щеки из бурых стали лиловыми и темнели тем больше, чем шире разевался рот в бесполезных зевках.

Я наконец опомнилась и крикнула Монике:

— Беги скорее, звони в «скорую»!

Помню, как она стояла тогда в белом махровом халате, со скрещенными руками, и снисходительно смотрела на нас сверху вниз, как наблюдают за бабочкой, что из последних сил трепыхается в наглухо закрытой банке. Ее бесстрастное лицо навсегда отпечаталось у меня в памяти. Я не сразу поняла, что она не собирается бежать за помощью, а поняв, вскочила, бросилась к дому и уже через пару минут кричала в телефонную трубку:

— Мой муж! У него инфаркт! Скорее, скорее!

Передав адрес, я вынуждена была опереться на край стола, сотрясаемая сильнейшей нервной дрожью. Мысль о том, что помощь уже в пути, помогла мне собраться с силами и вернуться к беседке. Кабинка под надписью «Rois» встретила меня мертвым молчанием. Люциус, раскинув руки и ноги, лежал на голубом плиточном полу, выпученными пустыми глазами и оскалом зубов напоминая белую акулу на палубе рыбачьего судна. Моника так и стояла над ним.

— Он… — начала я и умолкла.

Она только пожала плечами.

Я смотрела на мужчину, который так долго был моим мужем, не желая понять, что он мертв. Я опустилась рядом с ним на пол, прижалась щекой к его лицу. Мои горячие слезы смешались с его ледяным потом.

— Ах, Люциус, Люциус! — говорила я сквозь рыдания. — Только не покидай меня! Только не покидай!

Когда я поднялась, Моники уже не было.

Глава 7

«Скорая» отвезла Люциуса в Саутгемптонскую больницу, где его с диагнозом «мертв к моменту прибытия» сразу поместили в морг. Потрясенная до глубины души, я все никак не могла осмыслить тот факт, что человека, с которым прожила двадцать лет, которого любила до последней минуты, больше не существует. Казалось, что он где-то рядом и вот-вот вернется; мысли то и дело устремлялись к нашему общему прошлому.

В этот мучительный период я горько оплакивала Люциуса, искренне сожалела о его уходе и категорически отказывалась принять очевидное. В промежутках между рыданиями миссис Матильда сообщила, что, как только «скорая» увезла тело, Каспер помог графине с вещами. Она уехала в такси — куда, осталось тайной.

Разумеется, я мысленно возвращалась и к ужасным минутам смерти Люциуса, но даже складывая в сознании кусочки увиденного, не хотела быть категоричной. Разговор с Джун я просто вычеркнула из памяти. Невозможно было смириться с тем, что я обманута людьми, которым больше всего доверяла, особенно Люциусом. Хватало и того, что жизнь моя без него опустела, я была просто не в состоянии осмыслить его измену и твердила себе: наверняка есть какое-то разумное объяснение тому, что эти двое находились в одной кабинке в полуголом виде.

Масса дел, которые неизбежно следуют за каждой смертью, на некоторое время отвлекли мое внимание от неприятного предмета. Печальная новость становилась известной все большему числу людей, друзья и знакомые приносили свои соболезнования. С Патмоса позвонил Итан и сообщил, что вылетает первым же рейсом. Бетти, Джун и Бромиры по очереди оставались в доме, от моего имени принимая звонки отовсюду. Это вызывало ощущение нереальности — все те, кто пару месяцев назад звонил, чтобы поздравить меня с днем рождения, сейчас, почти в том же порядке, по очереди осведомлялись о том, когда будут похороны.

На несколько дней, в компании Джун, Бетти, Триш и Требора Беллини (в числе прочего он оформлял церкви для погребальных служб), я погрузилась в подготовку к похоронам. Не было ни малейшего желания возводить их в ранг светского события, но в Нью-Йорке смерть имеет веское право голоса. Всем хотелось поучаствовать, покрасоваться у гроба и тем самым показать, насколько они были близки покойному и вдове. Места на церковных скамьях шли нарасхват. Пришлось попотеть, чтобы никого не пропустить и не обидеть.

Люциус не был благочестив. Пестрота вероисповеданий в семье сделала его убежденным атеистом, и он часто говаривал, что предпочитает быть похороненным без всякой помпы, на любом из пяти участков, которые заранее приобрел на Саутгемптонском кладбище. Похороны, однако, устраиваются не ради мертвых, а ради живых. Именно поэтому и я решила почтить покойного мужа надлежащей церемонией.

Из Флориды прибыл Люциус-младший с женой Ребеккой. По телефону я сообщила только о самом факте смерти его отца от инфаркта и оборвала разговор, не вдаваясь в детали. Молодая пара приехала во взятой напрокат машине, насквозь пропыленной, с притороченными сверху велосипедами и доской для серфинга. Выйдя, Люциус первым делом обнял меня. Прежде он никогда этого не делал, воспринимая как незваную гостью, добавочную преграду между ним и отцом. Такая перемена в отношениях заставила меня прослезиться. Я смутно угадывала, чем она вызвана — смерть отца, который никогда его не любил, сняла тяжкое бремя с плеч Люциуса-младшего. Теперь он был сам себе хозяин, никому не подотчетен.