Маргарет Этвуд - Телесные повреждения

У платья Ренни воротничок под горлышко. Хотя оно и без рукавов, ей уже слишком жарко. Она глядит на обманчиво синее море. Даже несмотря на то, что она видела сточную трубу неподалеку, ей не терпится в него погрузиться. Но она не плавала со времени операции. Она до сих пор не нашла подходящего купальника: это ее оправдание. Истинный же страх, хотя и необоснованный, таится в том, что в воде шрам разойдется, разъедется, как испорченная молния, и ее вывернет наружу. Тогда она увидит то, что видел Дэниэл, когда смотрел в ее внутренности, а она без сознания лежала на столе, как снулая рыба. Отчасти поэтому она в него и влюбилась: он знает про нее что-то, чего она сама не знает, он знает как она выглядит изнутри.

Ренни вынимает из своей сумочки три почтовых открытки «Святой Антоний кисти раннего неизвестного местного художника». Одну она адресует матери в Грисвольд. Ее мать все еще живет в Грисвольде, хотя бабушка уже умерла и нет вообще ничего, что мешало бы ей уехать путешествовать или заняться чем-нибудь еще. Но она остается в Грисвольде, вычищая красный кирпичный дом, который с каждым новым приездом кажется Ренни все больше и пустыннее. «Куда мне еще ехать? — говорить мать. — Слишком поздно. И потом, у меня тут друзья».

Одна из наиболее неприятных вещей, которые она представляла себе из будущего, лежа по ночам без сна, как ее мать заболевает какой-нибудь затяжной болезнью и ей приходится возвращаться в Грисвольд и выхаживать ее годами, всю оставшуюся жизнь. Ренни признается матери в своей болезни, и у них начинается соревнование, победит слабейшая. Так это и происходит в Грисвольде, по крайней мере, у женщин. Ренни вспоминает, как в гостиной члены маминого церковного кружка, попивая чай и кушая маленькие кексы, покрытые шоколадной глазурью и какими-то разноцветными ядовитого вида крапинками, обсуждают приглушенными голосами свои недуги, такие разговоры замешаны на жалости, восхищении и зависти. Если вы заболеваете, вы становитесь привилегированной персоной: остальные женщины приносят вам пироги, приходят за вами ухаживать, сострадающие и злорадствующие. Приятнее могут быть только похороны.

В открытке Ренни написала, что у нее все хорошо и она с удовольствием отдыхает. Она не говорила своей матери об уходе Джейка, поскольку было достаточно трудно заставить ее признать сам факт его появления. Ренни утаила бы его, если б смогла, но ее мать обожала звонить ей рано утром, в то время, когда, как она полагала, все уже должны быть на ногах, а телефон стоял со стороны Джейка. Было бы лучше, если бы Джейк не имел привычки изменять голос и произносить тексты типа: «Белый Дом» или «Гараж Фидльфорта». В конце концов Ренни пришлось объяснить маме, что мужской голос, который она слышит, принадлежит одному мужчине, а не нескольким. Что было, по крайней мере, на грани допустимого. После чего тема была закрыта.

Ренни не сказала своей матери и об операции. Она давно прекратила рассказывать ей плохие известия. Еще ребенком она научилась скрывать свои порезы и царапины, поскольку мать, видимо, рассматривала подобные вещи не как случайность, а как намеренные действия, направленные на то, чтобы усложнить ей, матери, жизнь. «Зачем ты ЭТО сделала, — говорила она, — тыча в кровь полотенцем. В следующий раз будешь лучше смотреть, куда идешь». Операцию она бы тоже восприняла, как вину Ренни. Рак обсуждали бы в гостиной, только он не входил в тот же разряд, что сломанная нога, сердечный приступ или даже смерть. Он был чем-то отдельным, почти неприличным, как скандал; чем-то, что вы сами на себя накликали.

Другие люди воспринимали это аналогично, хотя по-разному. Ренни сама так думала. Сексуальная подавленность. Не могла пересилить в себе гнев. Тело, злополучный двойник, берущий реванш за все те предполагаемые преступления, которые в отношение его совершал разум. Она была ничем не подготовлена к своей ярости, ощущению, что ее предал близкий друг. Она позволяла своему телу дважды в неделю плавать, не допускала дрянной еды и сигаретного дыма, по мере необходимости удовлетворяла его сексуальные потребности. Почему же оно обратилось против нее?

Дэниэл говорил о том, как важно отношение больного к болезни. «Это загадка, — поучал он. — Не знаю почему, но это помогает, а может, только кажется».

— Что? — спросила она.

— Надежда, — ответил он. — Душа не отделена от тела. Эмоции запускают химические реакции и наоборот, вы же знаете.

— Значит это моя вина, если возникнет рецидив? У меня рак души? — говорит Ренни.

— Это не символ, это болезнь, — терпеливо объясняет Дэниэл. — Нам пока просто неизвестно лекарство. У нас есть несколько разработанных подходов, вот и все. Мы ищем неизвестную величину. Но рано или поздно мы ее найдем, и тогда люди вроде меня устареют. — Он погладил ее по руке. — У вас все будет хорошо. У вас впереди жизнь. Не то, что у некоторых. Вам очень повезло.

Но ей не было хорошо. Ее выписали из больницы, она вернулась домой, но облегчение не наступило. Она страстно жаждала опять заболеть, чтобы Дэниэл снова о ней заботился.

Она составила себя программу: цель и план действия. Она упражняла мышцы левой руки, поднимая ее и нажимая ладонью на стену. Она сжимала резиновый мячик левой рукой по двадцать раз в день. Она ходила с Джейком в кино, чтобы развеяться, на комедии, ничего трагичного. Она снова стала печатать, время от времени, по страничке в день, заканчивая свою статью о бижутерии из цепочек, продолжив ее с того места, где бросила. Она заново научилась расчесывать волосы и застегивать пуговицы. Когда она все это делала, мысленно перед ней вставал Дэниэл, наблюдающий за ней с одобрением.

«Отлично, — скажет он. — Вы можете застегивать пуговицы? Вы можете расчесываться? Все в порядке, ходите на веселые фильмы. Вы действительно поправляетесь».

Ренни пришла на обследование и снять швы. Она надела красную блузку, чтобы продемонстрировать Дэниэлу, какое у нее бодрое настроение, и села, выпрямившись и улыбаясь. Дэниэл сказал ей, что она действительно идет на поправку, и она расплакалась.

Он ее обнял, чего она и добивалась. Она не могла поверить, что может быть такой утомительной, такой глупой, такой предсказуемой. Она хлюпала носом. Вытерла глаза о карман Дэниэла, в котором, как она заметила, лежало несколько дешевых шариковых ручек, и оттолкнула его.

— Простите, — сказала она. — Я не хотела этого.

— Не переживайте, — сказал он. — Вы же человек.

— Я себя больше не чувствую человеком, — сказала она. — Я как в засаде. Мне снятся кошмары, мне снится, что я набита белыми личинками, которые пожирают меня изнутри.

Он вздохнул.