Ирина Лобановская - Пропустите женщину с ребенком

— На букву «л» в русском языке очень много слов, — заявил Виталий. — Например, любопытство. Кто тебя просил совать нос в карманы моей одежды?! Кроме того, ты задаешь глупые вопросы.

— Уж какие есть! — взвилась Кристина. — Значит, по-твоему, я не должна о тебе ничего знать?! О своем муженьке драгоценном? Который, очевидно, напропалую встречается с бабами?!

Еще мгновение, и она заревет…

— Очевидно… Твое неведение о моих делах — оптимальный вариант! Но, увы, абсолютно несбыточный! Вот теперь начались вариации на тему моего бесчисленного гарема, — ухмыльнулся Виталий. — А насчет драгоценностей будь поосторожнее! У нас в семье основная ценность — это как раз ты, а не я! Хотя украшения на тебе мои.

Такой грубой откровенности Кристина не выдержала и расплакалась. Счастье, что Машенька в тот вечер осталась у бабушки с дедушкой…

— А что, собственно, я такого сказал? — невозмутимо пожал плечами Виталий. — Какие сделал открытия? Тебе давно все прекрасно известно… «Л», «м», «н»… Сии буковки и стоящие за ними дамы — вовсе не причины, а следствие. Результат нашей с тобой «удачной» семейной жизни. Хотя я, в отличие от многих, никогда не верил в ее успех и не строил иллюзий на этот счет. Настоящее — это всего-навсего итог прошедшего и указание на будущее. А в браке, как и в спорте, главное не победа, а участие.

— Ты сравниваешь брак со спортом? — возмутилась Кристина.

— Ну и что? Я люблю сравнивать. Это полезно и позволяет иногда четко рассмотреть совершенно неожиданные детали привычных предметов и понятий. Они словно высвечиваются. Скажи, неужели ты действительно считала, что мы с тобой будем жить мирно и спокойно до самой старости? И один из нас потом станет бурно и горько рыдать на могиле другого? — Муж снисходительно усмехнулся. — Если ты так думала, значит, ты недалекая женщина, прости! Семейная жизнь — это довольно сложное механическое устройство, где много автоматизма, сложившегося в силу привычки, и немало моментов вдохновения, зависящих от индивидуальности каждого. Но возводить семью в культ… — Виталий сделал изумленное лицо. — Думать о ее незыблемости и прочности… Где гарантии и основы такой долговечности и надежности? Их нет! Как нет вообще ничего нерушимого. Нужно смотреть правде в глаза. А ты не умеешь! И не желаешь учиться! Хотя тебе уже немало лет. И давно пора понять, что от ревности и злости мозги выкипают, как вода из кипящего чайника. Почему у тебя в голове никак не рассветет? Ведь даже чуточку любви, как у нас, — это очень много. А право безмерно любить — миссия избранных и особо отмеченных свыше. К таковым мы с тобой не принадлежим. И никогда не принадлежали.

Да, Кристина была права насчет обычности происходящего. Ничего особенного… Во всяком случае, муж никаких диковинок в случившемся не замечал.

Виталий никогда не говорил просто так, по-человечески. Он всегда будто выступал перед большой аудиторией, пусть даже рядом с ним сидела всего-навсего одна горюющая и подавленная его велеречивостью жена. Виталий жил с абсолютной уверенностью, будто людям редко что-то нужно, кроме слов. А они, в свою очередь, даны им для того, чтобы умело и тонко скрывать свои мысли. И зудящая потребность высказаться по любому поводу почти всегда намного сильнее, чем желание чему-нибудь научиться или чего-нибудь достичь. Кроме того, слова рождаются и умирают сами по себе, независимо от обстоятельств и людей.

В сущности, Виталий был недалек от истины. Но его доклады на публику Кристину раздражали.

Виталий воспринимал себя как истину в последней инстанции. Спорить с ним стоило только в одном-единственном случае — если в конечном итоге обязательно согласиться. И последнее слово он всегда старался оставить за собой. А если попадался упрямый спорщик, Виталий либо переходил на грубость, либо резко обрывал дискуссию.

Кристина вытерла злые слезы. Плакать бессмысленно… И ничего особо радостного от их общей судьбы и окольцованности она не ожидала. Только все равно получилось чересчур больно и неожиданно…

— Кстати, ты тоже абсолютно свободна в своих поступках и вправе погулять и отдохнуть от меня, — великодушно заметил Виталий. — Я возражать и ревновать не буду. Зато сравняем счет.

— Я давно уже переросла панель, добрый человек… — пробормотала Кристина.

Близости между Ковригиными не наблюдалось уже давно. Никакой. Ни физической, ни душевной.

Совсем недавно, летом, Кристина сделала неловкую попытку исправить положение, хотя и не надеялась на успех.

Они поехали на трех машинах, с приятелями, на ночное сидение у костра. В кои-то веки вырвались! Кристина радовалась, хохотала, заигрывала с ухмыляющимся мужем. По дороге вспомнили: ведь сегодня Иван Купала!

— А в этот день надо не только через костер прыгать, но и на берегу реки заниматься развратом! Ура, ура! — выпалила Кристина и внимательно, с удовольствием глянула на красивые ноги.

Она гордилась ими по праву. В ее довольно худой и не слишком по-женски выразительной фигурке ноги оказались наиболее удачной и решающей деталью.

Сидящий у руля Виталий отозвался деловито и твердо:

— Ну нет! Разврат отменяется.

И затем полчаса невозмутимо внушал жене и остальным, как опасно сидеть и лежать на сырой холодной траве — лето дождливое! Как просто женщине подхватить пиелонефрит и застудить придатки, а Кристина и так богатырским здоровьем не отличается. И вообще интим требует чистоты и уюта, горячей воды и тепла, а они не животные и не пейзане, чтобы предаваться страсти при свете луны и мерцании звезд…

Кристина замучилась слушать его словесные выкрутасы и махнула рукой.

Несколько лет жизни с Виталием приучили ее к несложной мысли, что он не захочет так много потерять. Много — это она, Кристина. Браки, близкие к расчетливым, довольно выживаемы.

Да он и не хотел. Просто зарвался. Хотя неизменно помнил, что за ней стоит ее папа. А Геннадий Петрович — слишком значимая фигура в истории страны, настоящая ценность государства, в котором он имеет заслуженное право на все. Когда-то именно Геннадий Петрович пошел по стопам своего научного руководителя, уже давно почившего в бозе, и ловко перенял у него, а потом мастерски усовершенствовал способ сохранения лежащего в Мавзолее Ильича. Под руководством профессора Воздвиженского, которого называли волшебником, ныне трудилась целая лаборатория, поддерживающая вождя революции в надлежащем виде для любопытствующих экскурсий и грядущих потомков. Геннадий Петрович гарантировал сохранение мумии первого коммуниста страны в течение ста лет. Таким образом, профессор воздвиг себе некий невидимый мавзолей, готовый простоять долго, целые века.