Маргерит Дюрас - Матрос с Гибралтара

Когда он снова вернется в Пизу, думал я, пожалуй, останусь здесь, в Рокке, у этого старика Эоло. Съезжу в Сарцану, погляжу, как будут приходить трамваи. Для начала, наверное, пару дней займусь чем-нибудь вроде этого. Мне не хотелось заглядывать слишком уж далеко. Лето было в самом разгаре, зачем мне с ним расставаться. Может, вернусь во Францию, когда оно кончится. Но уж никак не раньше. Сейчас же мне нужен этот зной, эта тропическая жара, которая пригвоздила бы меня к месту и выжгла во мне последние сомнения. К примеру, сомнения, стоит ли мне писать колониальному начальству и просить у него пенсию за выслугу лет. Такое письмо требует немалых усилий, а здесь солнце, лето и река наверняка удержали бы меня от подобной затеи. Окажись я где-нибудь в другом месте, у меня не было бы полной уверенности, что в один прекрасный вечер я все-таки не состряпал бы подобного письмеца. Через два дня мы с ним сможем заняться подводной рыбалкой. У нас будет целых два дня. Потом я буду дожидаться следующей субботы. В Рокке я уже знаю старину Эоло. Лучше уж мне быть там, где у меня есть хоть какие-то знакомые. Я не должен больше оставаться один, нет, никогда больше не Должен я позволить себе погрязнуть в той мерзкой трясине, где всякое может случиться. Я слишком хорошо себя знал, я был слаб и способен на любое малодушие.

– Вы не очень-то разговорчивы, – заметила девушка.

– Чего вы хотите, – отозвался я, – ясно, что я немного расстроен из-за всей этой истории.

– Понятно. А что, она уже знает, что вы собираетесь ее бросить?

– Я говорил ей об этом один раз. Но вряд ли она приняла это всерьез.

В Рокке, в разгар лета. Он мог бы так мне помочь. Я боялся самого себя как чумы. Многие годы у меня была репутация неисправимого слабака, наконец-то и это сослужит мне хоть какую-то службу.

– Так всегда бывает, – проговорила девица, – в такие вещи никогда не хочется верить. Может, вы слишком часто грозили ей этим, но у вас так ни разу и не хватило смелости и вправду так поступить.

Мне казалось вполне естественным, что я вот так запросто говорю с ней об этом. Кто угодно, даже первый встречный имел полное право судить о том, что со мной приключилось и в каком тяжелом положении я теперь оказался. Кроме того, если разобраться, мне и рассказать-то было нечего – никому, даже женщине, – разве что эту свою незадачливую историю.

– Да нет, – возразил я, – я думаю об этом вот уже два года, с тех пор, как узнал ее, просто в первый раз решился сказать ей об этом.

– В таком случае, ей следовало бы поверить.

– А вот она не поверила. Она призадумалась. Похоже, для нее в жизни не было ничего серьезней любовных историй.

– Хорошо, а что же она тогда подумала?

– Она подумала, что все это только одни слова.

Она снова задумалась.

– А может, вы и вправду так не сделаете, – заметила она. – Уж ей ли вас не знать…

– О чем это вы?

– Да не бросите вы ее, что же еще.

– Конечно, этого никогда нельзя сказать наверняка, до самой последней минуты, но, думаю, на сей раз я это сделаю.

Она снова надолго замолчала, не спуская с меня внимательного взгляда.

– Странно, – проговорила она наконец. – Вы вот совсем не уверены, а я, наоборот, почему-то верю, кто знает, может, на сей раз вы и вправду так сделаете.

– И я тоже верю, не совсем понимаю, почему, но вот верю, и все. А ведь я еще ни разу в жизни не принимал никаких решений, я имею в виду, серьезных решений, у меня как-то никогда не получалось.

– Во-первых, – возразила она, продолжая свою мысль, – сами знаете, никогда нельзя быть уверенным, что поступишь именно так, как пообещаешь себе поступить. А во-вторых, очень уж у вас спокойный вид, так что увидите, на сей раз вам это удастся.

– И я тоже так думаю. Ведь, если разобраться, все это так просто. Она… для начала она примется упаковывать чемоданы, а я буду наблюдать, как она это делает, потом она сядет в поезд, а я буду смотреть, как он отходит от платформы. Чтобы добиться всего, чего я хочу, мне и пальцем не придется пошевелить. Единственное, что мне нужно будет делать, это все время повторять себе: спокойно, не шевелись. Вот и все.

Она увидела все. Увидела меня в комнате, увидела чемоданы, поезд – словом, все. И наконец проговорила:

– Нет, вам никак нельзя оставаться в комнате, когда она будет упаковывать вещи, вот уж этого никак нельзя, вам нужно обязательно выйти, пока она будет этим заниматься.

– Да, вы правы, – согласился я, – чемоданы – ужасная штука, кроме того, их всегда упаковывают слишком быстро, особенно когда злятся.

– Бывает и так, – согласилась она, – а случается, их упаковывают не столько для того, чтобы уйти, сколько для того, чтобы нагнать страху на другого. Женщины, да любая женщина хоть один раз в жизни укладывает чемоданы просто так, вовсе не собираясь никуда уходить. Просто чтобы удержать вас подле себя.

– Нет, она храбрая женщина, если уж она станет упаковывать чемоданы, то для того, чтобы уйти.

– Понятно, – немного помолчав, заметила она, – теперь я понимаю, что это за женщина.

– Да, конечно, – согласился я, – мне не надо заходить в комнату. Я думал, может, мне купаться в Магре, а что, буду плавать там на спине хоть три дня кряду, если, к примеру, она решит подождать еще три дня в надежде, что я уеду вместе с ней.

Она улыбнулась.

– Вы правы, – проговорила она, – вам просто необходимо с ней расстаться.

Было видно, что ей очень хотелось бы поговорить об этом еще, но она заметила, что мне вдруг стало трудно продолжать эту тему.

– Может, потанцуем? – предложила она.

Она встала, я последовал ее примеру. Танцевала она хорошо. Какое-то время мы танцевали, не произнося ни единого слова. Она первой прервала молчание.

– Странное дело, – проговорила она, – в таких историях я почему-то всегда на стороне мужчин, против женщин, сама не знаю почему. Может, все дело в том, что женщины вечно хотят сохранить при себе любых мужчин, и хороших, и плохих. Им неведомо, что значит просто захотеть чего-то другого.

– Ей было со мной несладко, – заметил я, – она ласкового слова от меня не слыхала.

– А, теперь поняла, должно быть, она из серьезных, – продолжила она, – наверное, даже ни разу вам и не изменила. Эти самые, которые серьезные, хуже их нет. Они вроде бы даже и не совсем женщины.

Она сказала, что ее мучит жажда и что надо бы что-нибудь выпить. Мы перестали танцевать. Кьянти, что подали нам в баре, было тепловатым, но она, похоже, этого даже не заметила. Ей нравилось пить.

Я впервые посмотрел на нее. У нее было обычное неприметное лицо с несколько расплывчатыми чертами, сильное тело и очень красивая грудь. На вид ей было лет двадцать пять. Выпив кьянти, мы еще потанцевали.