Александра Авророва - Развод по-русски

— Буду ходить в столовую, — жалостливо вздохнул несчастный муж. — Хотя для моего желудка это вредно. Ой, как вредно!

Вера поняла, что последней фразой он нанес жене хитрый удар, однако та парировала его гениально.

— Ладно! — согласилась она. — Буду готовить. Кашу тебе варить буду — самое милое дело. Свеклу — тоже для желудка вещь полезная. И все! Никаких вареничков!

— Без вареничков? — уныло уточнил Анатолий Борисович, словно не веря собственным ушам.

— Борщ! — с энтузиазмом прервала его Галина Петровна.

— Борщ будешь варить? — воспрянул он.

— Нет! — злорадно выкрикнула она. — Никакого борща! Да, еще драники! И смаженцы! А еще такие голубцы, ну, знаешь, какие ни у кого, кроме меня, не выходят! Еще Люська пыталась научиться, да без толку! И кулебяки! Так вот, больше и не надейся!

И Галина Петровна, высоко подняв голову, с торжеством оглядела мужа, точно полководец поле выигранного сражения.

Да, сражение и впрямь было ею выиграно. Лицо Левандовского выражало искреннюю растерянность.

— Первый раз такое, — обратился он к Вере. — Крепко вы ей понравились, — и с последней надеждой повернулся к жене: — Галочка, это же шантаж!

— Ну, да, — гордо кивнула та. — А что, закон твой не велит? Ну, так сажай в камеру мать твоих детей, с тебя станется. Раз молоденькую девочку не жалеешь, так чего меня, старую грымзу, жалеть!

— О боже! — развел руками следователь. — Главное, успокойся. Ну, устрою я им встречу. Не вижу в ней никакого смысла, один вред, но, раз тебе приспичило, бог с вами со всеми! Приношу свои извинения, Вера Дмитриевна.

— За что? — не поняла Вера.

— Что назвал ваш метод глупым. Скажите, вы всегда добиваетесь, чего захотите, а?

— Нет, — улыбнулась она, — крайне редко. Так сегодня уже поздно или не очень?

— Ну, закон нарушить никогда не поздно, — хмыкнул ее собеседник. — Вот вареничков поедим и поедем. Только учтите, ненадолго, и одних я вас не оставлю. Я теперь от вас, Вера Дмитриевна, всего могу ожидать. Спустите сестрицу по веревочной лестнице из окошка, а я потом отдувайся. Никогда больше не возьмусь за женское убийство! Лучше бандитские разборки. У бандитов, у них хоть какая-то логика, а чего ждать от женщин, сам черт не скажет.

*****

Всю дорогу Веру терзала одна мысль. Если Лизка невиновна, проблем нет. Она расскажет правду, Левандовский услышит и поверит. Или не поверит, но хуже, чем сейчас, все равно не будет. А вдруг сестра виновна? Вера вызовет ее на откровенность, а следователь воспользуется полученными сведениями для того, чтобы мотивировать обвинительное заключение. И выйдет, что она, Вера, собственными руками засадила бедную девочку в тюрьму! Так не годится. Это ж надо быть настолько глупой, чтобы не продумать подобную ситуацию заранее! Следует смотреть хотя бы на шаг вперед, а не тыркаться, точно глупая бабочка у настольной лампы. Что же теперь делать? Как построить разговор, чтобы он был понятен только им двоим, но не посторонним? Они выросли вместе, они — почти единое существо, они часто понимают друг друга без слов…

И тут Вера вспомнила развлечение детских лет. Решив кого-нибудь разыграть — а сестры обожали веселые розыгрыши — они делали особый жест: указательным пальцем ты прикасаешься к левой щеке. Жест означал, что сейчас последует выдумка. Если его помнит Вера, то не забыла и Лизка. Нет, не должна забыть!

Комната для свиданий оказалась разделена на две части стеклянной перегородкой. Дурацкое это стекло совершенно лишило Веру душевных сил. По кинофильмам она представляла себе решетку и надеялась через нее взять сестру за руку и держать все отпущенные им минуты. А тут — стекло. От разочарования и боли на глазах выступили слезы, но Вера быстро их смахнула. Она не имеет права мучить Лизу еще и своим горем, она должна поддержать ее, придать ей мужества!

И все же при появлении сестры Вера вздрогнула, прикусив губу. Куда делся доверчивый взгляд балованного ребенка, ни разу ни от кого не видевшего обид? Взгляд, светившийся, словно солнечный луч, и привлекавший любые сердца, выделявший Лизку среди сотен, тысяч, миллионов, единственный на целый мир! Исчез, будто и не было никогда, и, скорее всего, навечно. Теперь на вас смотрел маленький, затравленный, растерянный зверек, отовсюду ждущий беды и не умеющий с нею бороться.

— Лиза! — позвала Вера.

Лиза ахнула и отшатнулась, но тут же, рванувшись вперед, припала лбом к проклятому стеклу. Припала и Вера. Если б не оно, сестры касались бы друг друга.

— Я тебя даже не узнала сразу, — прошептала младшая, плача. — Это ты из-за меня такая, да? Ты прости меня, Верочка.

— О господи, родная! — вскричала старшая. — Но я-то тут при чем? Со мной все нормально. Главное — это ты.

Она помнила, что времени у них мало, и заставила себя отстраниться.

— Слушай меня внимательно. Я должна знать правду. Я, — она выделила это слово, — Я должна знать правду. Понимаешь? Иначе я не выдержу. Ты ведь его не убивала, да? Если это так, расскажи все, как было. Правда не может повредить. А если ты… если это ты… посмотри на меня, Лизонька! — и она прижала палец к левой щеке, — если это ты, то тоже расскажи. Ты поняла меня, Лиза?

Та на мгновение задохнулась и вдруг перестала плакать.

— Вера! Неужели даже ты… неужели ты могла поверить, что я его убила? Что Я убила Андрюшу? Даже ты… ты можешь так считать?

Ее лицо выражало ужас, но Вере было этого недостаточно. Она вглядывалась в огромном напряжении сил, пытаясь проникнуть вглубь, прямо в душу. Лиза растерянно посмотрела по сторонам, словно чего-то ища, и произнесла:

— Я клянусь… я клянусь… — ее глаза остановились, посветлев, на сестре, и она твердо закончила: — Я клянусь твоим здоровьем, Вера, и твоею жизнью. Я никого не убивала.

Именно тут Вера поняла, что испытывал человек, придумавший ставшею крылатой фразу — «гора упала с плеч». Последние дни на плечи давила гора, и вот упала. Лиза не убивала! Лиза не виновата! Ну, конечно! Не надо, нельзя было сомневаться! Что угодно, но преступления Лиза совершить не могла!

— Тогда расскажи правду.

— Ты… ты уверена?

— Раз это сделала не ты, значит, кто-то другой. Чтобы понять, кто, надо знать, как было дело. Я уверена в этом.

— Хорошо. Я приехала к Андрюше в три, как договорились. Ну, может, чуть опоздала. Открыла дверь своим ключом, зашла, а там… он. Совершенно мертвый и весь в крови. Но еще теплый. Я сама чуть не умерла! А в руке мой шарфик. Да, еще пистолет валяется! Я подняла, вижу — мой.

— А где ты его хранила?

— Вроде на работе. Я не собиралась им пользоваться, взяла, чтобы с Борей не спорить, и убрала с глаз подальше. И забыла. А шарфик… Боря меня спрашивал, почему не ношу, это ж его подарок, а мне неловко было сказать, что посеяла. Он бы обиделся. В общем, я сразу решила — из-за всего этого возьмут и подумают на меня. Тем более, на пистолете теперь мои отпечатки. Про отпечатки всегда в детективах пишут, я знаю. Я вытерла его шарфиком и взяла с собой. И убежала. Надо было, конечно, выкинуть, где подальше, а на меня нашло помрачение ума. Мне казалось, у меня сердце разорвется от этого пистолета, ни минуты не могла с ним выдержать, понимаешь? Будто змею несла живую. Я зашла в соседний подъезд и в мусоропровод кинула. Я думала, в соседнем подъезде искать не станут. А как выкинула, сразу легче стало, и я про алиби подумала. Про алиби тоже всегда пишут. Вот я и позвонила на работу его голосом, а потом туда пришла и до вечера сидела, чтобы меня видели. Только меня ужасно мучило, что Андрюша лежит дома, мертвый, и… и разлагается. Как представлю, сразу мутит. Только идти я туда снова не могла, ты же понимаешь! Когда Ритка ко мне с этим пристала, я просто с ума чуть не сошла! А потом ты придумала, чтобы я дала ей ключ, и я обрадовалась. Она его найдет, и его, бедного, можно будет похоронить, как положено, чтобы он не лежал там больше один! Вот и все. Я все тебе сказала.