Джудит Тарр - Трон Исиды

Для Гелиоса, Селены и Птолемея давно уже приготовили убежище: Клеопатра прочила Селену в жены царевичу Мавритании. Правда, царевич был еще ребенком, а его отца никто не назвал бы милейшим человеком, но он был силен — и волей, и своими армиями, и слово его была для сына священным. Царь обещал защитить детей царицы Египта, доверившихся его опеке. И Клеопатра надеялась, что он сдержит слово — насколько вообще могла на что-то надеяться в этом хрупком, изменчивом мире. Дочь царя Мидии сосватали Александру Гелиосу. Но Мавритания, похоже, сослужит им лучшую службу. Возможно, они даже будут процветать.

Прощаясь с матерью, никто из детей не плакал. Все, даже младший, понимали, что происходит. Клеопатра никогда не считала, что детей нужно ограждать от правды, а эти дети были детьми богов, и она не смогла бы от них что-либо скрыть, даже если бы хотела.

Прощаться с ними было почти легко. Клеопатра убеждала себя, что они будут в безопасности. Но Цезарион… — для Цезариона, ее юного царя, которого она возвысила до ранга мужчины своими собственными руками, — для него она не видела ничего: ни света, ни тьмы. Ничего.

На Цезариона надели поношенную, простую одежду кочевника и спрятали под ней его прекрасные волосы; красивое римское лицо, так похожее на лицо отца, испачкали и подкрасили, чтобы еще больше придать сходство со смуглолицыми обитателями пустыни. Но единственный его спутник, его наставник Родон, вызывал массу беспокойства. Он был достаточно высок, широк в плечах и обучен сражаться; бывший солдат, ставший философом. Из него вышел бы надежный стражник. Но он был фракийцем — белокожим, голубоглазым и рыжим — и настолько непохожим на жителя пустынь, что все невольно заулыбались. Такой кочевник хорошо смотрелся бы на сцене, в греческой комедий. Пыльная одежда лишь усугубляла безнадежность идеи — в ней он был таким же незаметным, как слон в рое бабочек.

Прощание — дело сугубо личное, тайное, но во дворце, полном сотен глаз, такое было возможно. Туда-сюда сновали люди: рабы, чиновники, служанки, жрицы, гонцы с посланиями, просители с просьбами — всех не перечесть. Клеопатра приказала никого не впускать в ее покои. Конечно, Диона была не в счет. Она молча сидела в тени, на своем любимом месте, а на свету возле нее устроился младший ее сын. Напасти, обрушившиеся на царство, казалось, нисколько не омрачили его настроения и не отразились на его характере. Тимолеон был таким же красивым и дерзким, как всегда. Почувствовав на себе взгляд Клеопатры, он улыбнулся.

— Ты думаешь о том же, о чем и я, правда, владычица?

— И о чем я думаю?

Тимолеон кивнул в сторону Родона, который пытался задрапировать край накидки вокруг лица.

— Это потрясающее произведение искусства и хитрости нашего великого ученого не обманет и слепого — а уж тем более римского солдата. Позволь пойти мне.

Диона ахнула.

Но у Клеопатры не осталось в запасе излишков сочувствия. Царица пытливо изучала лицо юноши — в сущности, молодого мужчины: должно быть, ему лет двадцать, хотя благодаря красоте он казался моложе. По слухам, половина женщин Александрии и большинство мужчин были влюблены в него. Недавно Тимолеон отпустил бороду, надеясь, по-видимому, стать законодателем новой моды. Он выглядел замечательно беспутным и сущим варваром.

— Я жил среди племен, — сообщил он. — Я могу достать лошадей, добыть еду, с успехом пробраться в любое место, куда бы ты нас ни послала — далеко в пустыню, в Нумидию, Ливию, даже Аравию. Там нас не отыщет ни один римлянин. В этих землях мы даже сможем состряпать себе царство, если такая блажь взбредет нам в голову.

— Какое бодрое «мы», — заметил Цезарион. — И дерзкое.

Тимолеон усмехнулся.

— Однажды я уже был именован царевичем племени, живущего к западу от Мемфиса. А тебе пришлось бы заслужить это.

Цезарион вздернул подбородок.

— Я и так царевич и царь.

— Но не в пустыне, — шутя осадил его Тимолеон.

К Дионе наконец вернулся дар речи.

— Тимолеон…

— Да, мама, — перебил он ее. — Да, это опасно. Да, нас могут убить. И обязательно убьют, если мы останемся здесь. Я предпочту шанс сражаться.

— Ты в безопасности, — возразила мать. Голос был тихим и тому, кто плохо ее знал, мог бы показаться холодным.

— Безусловно. Но Цезариона можно будет считать мертвым с той самой минуты, как Октавиан войдет в дворцовые ворота. Я выведу его отсюда и со мной он будет в безопасности — настолько, насколько это возможно.

— Но, — устало сказала она, — это почти невозможно.

— Мы попытаемся, — настаивал Тимолеон. Он легко поцеловал ее — на первый взгляд прохладно, но Клеопатра лучше его знала. Тимолеон был одним из самых любимых детей богов — благословляя таких детей, они наделяют их даром легкого безумия, сумасшедшинки и неизъяснимым очарованием.

— До свидания, мама. Мы пришлем тебе весточку из царства пустыни. А став царями, придем за тобой и сделаем тебя царицей.

— Я не хочу быть царицей. Я хочу, чтобы вы остались живы.

— Я буду стараться следовать твоему совету, — засмеялся Тимолеон.

— И я, — подхватил Цезарион.

— Идите, — вмешалась Клеопатра. — Быстрей. Вы должны успеть до прихода врага.

Во взгляде Дионы горела неприкрытая ненависть. Но Клеопатра не обратила на нее внимания. Она делала то, что должна была делать: защищала то, что могла защитить, и не ждала, чтобы ее при этом любили.

Для себя Клеопатра тоже приготовила убежище: самое надежно укрепленное место в Александрии — свою сокровищницу, свою будущую гробницу. Верх еще не закончили, но низ был настоящей крепостью. Как только царица оказывалась внутри и за ней закрывали ворота, единственным входом оставалось лишь крохотное окошко наверху. Ни одна армия не полезла бы в эту дырку; даже тщедушному Октавиану пришлось бы попыхтеть, чтобы добраться до прославленных богатств, заполнявших помещения нижнего этажа. У стены громоздились сундуки с драгоценностями — до самого потолка — сокровища были свалены в кучи на полу.

Здесь был склад золота. В отличие от гробницы Александра, в которой, несмотря на ослепительно сиявшие декорации, реальных сокровищ не было — даже катафалк ободрали, чтобы заполнить пустые денежные мешки царя, — эта великая недостроенная гробница и святилище хранили в себе богатства империи. Глаз не мог долго смотреть на них с интересом — он вскоре ослеп бы от пресыщения, и золото начало бы казаться таким же прозаическим металлом, как свинец, а драгоценные камни — простыми стекляшками.

Естественно, для Клеопатры все это великолепие тоже давно перестало быть соблазном, роскошью. Царица которая могла появиться на пиру, одетая «лишь» в паутинку жемчужин, нанизанных на проволоку, чьим великим даром и умением было приумножать богатство — свое и страны, — добывая горы сокровищ по всему свету, ходила сейчас вдоль рядов мешков, громоздившихся друг на друге, огромных отрезов и тюков превосходнейшего шелка, бесценных редкостей, бессмертных творений скульпторов и художников — и ничего этого не замечала. Во внутренней камере — самом чреве гробницы с пока еще пустым саркофагом — было пространство, где при необходимости можно ходить и даже жить. Там помещалось ложе, одно из самых практичных сокровищ для такой ситуации, и вовсе не загробного вида, который мог подпортить настроение; стояли стол и стулья из бесценных пород дерева, позолоченные, с инкрустацией, усыпанные драгоценными камнями. Светильники на высоких подставках — золотые, серебряные, бронзовые — были вынуты из сундуков, и многие из них горели в честь появления царицы. Прислужницы царицы, Ирис и Гермиона, и Мардион, евнух, состоявший при ней с самого раннего ее детства, ждали. На их лицах застыло слегка гневное выражение, свойственное людям, готовым умереть, но сохранить то, что для них драгоценно — в данном случае саму царицу и страну, которую она олицетворяла и защищала.

Увидев их лица — знакомые, почти родные, Клеопатра вдруг почувствовала легкую усталость. Она устала быть царицей. Когда война обернулась против нее, она закрыла свое сердце для обыденных, земных, чувств. Позволив Цезариону уйти, зная, как мало у него шансов на спасение — даже с такой надежной, как Тимолеон, охраной, — она утратила остатки милосердия. Казалось, ничто не могло бы смягчить ее душу. Но в эту минуту ей захотелось побыть просто Клеопатрой, а не дочерью славного рода Птолемеев.

Кое-кто из ее людей пытались последовать за ней в убежище, как стая напуганных гусей. От большинства из них царица избавилась: некоторых отправила с поручениями; своего секретаря Диомеда — человека с невыносимым языком, но тонким умом — послала к Антонию, приказав привести к ней ее римлянина, когда бутафорская битва будет проиграна. При себе Клеопатра оставила немногих.

Ворота захлопнулись, и ремесленники заработали проворными руками, быстро замуровывая обитателей убежища за стенами из известняка. Но окошко оставалось на месте, и она взглянула наверх. Уже брезжил рассвет, бросая слабый, неокрепший свет на недостроенную галерею, на леса, покрывавшие ее, которые, может статься, так никогда и не будут сняты.