Ганс Эверс - Превращенная в мужчину

На помощь пришел случай. Когда он подъезжал к гостинице, Брискоу стоял у окна и приветствовал его громким «хэллоу!»

Ян поклонился ему, выпрыгнул из экипажа, подошел к двери и начал подыматься по лестнице. Брискоу побежал ему навстречу, остановил.

— Один? — спрашивал он торопливо. — Один?

Ян кивнул головой. Взял дрожавшего от возбуждения под руку и повел его в комнату. Брискоу не отпускал его, цепко держась и тесно прижимаясь своей рукой.

— Итак, слишком поздно? — простонал он. — Скажите же, пожалуйста, вы приехали слишком поздно?

Ян тотчас же понял его мысль!

— Слишком поздно! — подтвердил он.

Янки не выдержал.

— Иисусе Христе! Иисусе Христе! Я так и знал!

Чертовка еще в ту же ночь… тотчас, как мы уехали… Животное я, идиот! Позволил ей обойти себя. Поддался ей и глупой записке, которую она вырвала у своей жертвы! Надо было бы немедленно, тотчас же… Иисусе Христе!..

Он оставил Яна и заходил по комнате тяжелыми шагами. Остановился, сложил руки одну в другую, тер их, точно хотел содрать кожу.

Ян посмотрел на него.

— Пилат! — пробормотал он. — Пилат!

Брискоу прислушался:

— Что вы говорите?

— Пилат, — повторил Ян. — Вы умываете ваши руки в знак невинности. Трите их сильнее!

Брискоу быстро разнял руки и засунул их в карманы брюк.

— Что?., что?.. — простонал он.

— Разве не так? — засмеялся Ян. — Но если вы разыгрываете римского наместника, то я — Каиафа, первосвященник. По-моему, это — хуже. Убойный ягненок — из моего племени, моя плоть и кровь.

Брискоу не ответил, подошел к окну и начал пристально смотреть на улицу. Через некоторое время он обернулся. Его голос звучал твердо и спокойно. Но Ян хорошо видел, как трудно ему владеть собою, как сотрясается его сильное тело и рука судорожно держится за оконную перекладину.

— Что остается делать? — простонал Брискоу.

Ян пожал плечами.

— Ничего! — отвечал он. — Вы дали мне ружье, а я забил туда патрон. Но и лучший стрелок с хорошим маузером бьет без промаху только, быть может, на расстоянии четырехсот метров, и то с биноклем в прилаженную мишень. Наша же цель во сто раз дальше. Кроме того, стреляет дама из Ильмау, стреляет в небо. Мы должны выждать, как полетит пуля. Может быть, она все-таки попадет в точку.

Брискоу глухо спросил:

— Как долго мы должны ждать?

— О, скоро это не делается, — заметил Ян. — Докторша думает, что должно пройти несколько месяцев после первого разреза. Затем, лишь тогда, когда тело выздоровеет и окрепнет, только тогда можно будет приступить к настоящей пере…

— Замолчите, замолчите! — перебил его Брискоу. — Я не хочу знать, как все это происходит…

— Простите, — ответил Ян, — я предполагал в вас больший интерес к подробностям. Ну, хорошо, после этого пройдет еще несколько месяцев. Приблизительно спустя год, быть может, вы увидите свою мысль осуществленной и сможете привезти своей дочери зятя. Конечно, если все пойдет хорошо, а надежда на это бесконечно мала! Иначе…

— Что иначе? — простонал американец.

— Иначе нам не придется так долго ждать, — сказал Ян. — Есть две или, точнее, одна возможность. Она либо умрет, либо останется на всю жизнь отвратительной калекой. В последнем случае она сама немного поможет себе. Так или иначе — смерть. Летальный исход, как говорят медики. Если пуля не попадет — один шанс из тысячи! — в точку.

Он присел, стал чертить пальцами по столу. Брискоу подошел к нему шага на два.

— А сделать — сделать мы ничего не можем? — пролепетал он. — Помочь, думаю я…

— Помочь? — повторил Ян. — Я буду помогать, сколько могу. Я обещал этой желтой ведьме и сдержу свое слово. Буду все делать, что она захочет, доставлю все, что понадобится. А кажется, понадобится многое…

Он поднял голову. Глаза его заблестели. Голос запинался, как у пьяного:

— Брискоу, Брискоу, я верю в эту одну маленькую возможность. Я верю в нее — это должно удаться и потому удатся! Потому, что это столь невозможно, совершенно абсурдно… именно потому!

Секунду казалось, что эта искра перескочит и на другого. Брискоу подошел к нему вплотную, протянул ему руку. Но тотчас же взял ее обратно и тяжело покачал головой.

— Вы, немцы, фантасты, — сказал он медленно. — Вы хотите и хотите — и думаете, что вам все должно удаться. С Богом или против Бога, все равно! Вы не знаете никаких границ. Перепрыгиваете через все, что было и что есть. Вы высокомерны. Как далеко летят ваши мысли! Поэтому-то и попирают вас ногами и принуждают стать на колени… чтобы показать вам, что вы не лучше и не умнее других людей.

Ян покачивался из стороны в сторону.

— Может быть, — проговорил он тихо, — быть может. Но от этого мы не сделаемся другими.

Брискоу не отвечал. Через некоторое время он спросил:

— Какой номер телефона санатория?

— Не знаю, — ответил Ян, — швейцар внизу даст вам его. Зачем вам?

— Для моей дочери, — ответил Брискоу. — Думаю, что Гвинни туда позвонит.

— Вы верите, что это еще поможет? — спросил Ян.

Американец отрицательно покачал головой.

— Нет, нет, слишком поздно. Но она захочет с ней говорить… не знаю, о чем…

Он прервал свою речь, а спустя минуту заговорил спокойно, деловым тоном:

— Обратитесь к Дельбрюку-Шиклеру в Берлин, в наше представительство. Я прикажу открыть там на ваше имя счет, господин Олислягерс. Не скупитесь, берите самое лучшее, что вы должны будете поставлять докторше. Таким путем, быть может, и я, со своей стороны, смогу содействовать тому, чтобы, вопреки всякой надежде…

— Благодарю вас! — воскликнул Ян. — Но боюсь, что это будет вам стоить очень немного. Все, что понадобится, — это два человека науки, да к ним несколько бедняков, готовых продать самих себя. В наше время в Германии это — товар дешевый.

Ян Олислягерс не пошел наверх к Ганштейнскому замку. Взошла луна и ясно осветила ему дорогу на середине подъема. Сверху слышались радостные крики и пение нескольких юношей, взбиравшихся по горе в Эльфас. Он ощутил страстное желание пойти вместе с молодежью, петь и пить вместе с ними. Но спустился вниз и пошел через Орлиный мост в город. Проходя по соборной площади, Ян услыхал звук органа и зашел. Никакой службы не было. Репетировал органист: Гайдна, Генделя, Бетховена. Ян присел. Большой артист играл на прекраснейшем инструменте. Глаза Яна медленно привыкали к темноте. Лишь редкие свечи горели сбоку в приделах и коридорах. Ян сидел тихо и слушал…

Затем он услыхал легкие шаги. Мимо него прошла старушка боковым коридором, всхлипывая и хромая.

Она направилась вперед, встала на колени в поперечном проходе и начала молиться. Ян взглянул туда. Там, посреди церкви, похоронили, как уже тысячу лет делали его предки, последнего князя-епископа. Произошло это всего лишь десять дней тому назад. Ян видел похоронную процессию: трое архиепископов провожали причудливую колесницу покойника, шестнадцать епископов и аббатов, многие сотни священников, монахов, монахинь и, наконец, весь город Бриксен. На плите с именем князя-епископа лежали цветы. Старушка встала, взяла кропило, обмакнула его в освященную воду и трижды покропила священный камень. Снова стала на колени, помолилась и перекрестилась.

Когда она шла обратно, прихрамывая и волоча левую ногу, Ян увидел ее лицо — и отскочил.

Ведь это, это старая Гриетт, та, из Войланда, сморщенная хромоножка Гриетт, ключница, заведовавшая бельем! Та самая старая Гриетт, которая была со всеми святыми на короткой ноге и ухаживала за ним, отнесла его в постель, когда он отведал бабушкиной плетки.

Он резко тряхнул головой.

— Глупость, — пробормотал он. — Гриетт уже давно умерла и лежит на кладбище в Клеве. — И все же его тянуло встать, догнать старушку, поговорить с ней, не она ли, быть может…

Обеими руками он ухватился за скамью. В это время снова заиграл орган. А! «Партита» Баха! Медленно освободились его руки, приподнялись локти и снова устало упали. А он все пил и пил эти Звуки…

Тишина. Несколько шагов наверху, в галерее. Это уходил органист. Ян посидел еще некоторое время. Наконец встал, пошел к двери. Нашел ее запертой и вернулся обратно. В поперечном проходе была открыта боковая дверь. Он вышел через нее. Ощупью нашел дорогу в высокий коридор, ничем не освещенный. Увидел открытую дверь, прошел через нее в маленькую боковую часовенку, едва освещенную двумя свечами у алтаря. Осмотрелся. Этой часовенки он раньше не видал. Впрочем, в ней не было ничего особенного. Скверные статуи нового времени, иконы в алтаре. Стены покрыты приношениями по обету — вышитыми, разрисованными, с надписями. Счастливо излеченные выражают свою благодарность: святой Кларе — за прошедшую желчную болезнь, святому Эразму — за исцеление живота, святой Радегунде — за избавление от чесотки. Один благодарил святого Леонарда, который все еще успешно конкурировал с господами Эрлихом и Хаттом с их сальварзаном. И на каждом шагу — изъявление горячей благодарности Деве Марии за утоление душевных страданий, за исполнение тайных желаний.