Ганс Эверс - Превращенная в мужчину

— Кажется, ты умеешь хорошо фехтовать, — сказала она. — Мне доставалось от тебя еще в Войланде.

— На рапирах и тяжелых саблях, как студенты. Это я могу. Теперь же я учусь обращаться со шпагой и с легкой саблей.

— Для чего?

— Господи Боже, Приблудная Птичка! — воскликнул он, — да для того же, для чего я карабкаюсь на скалы Фараглиони или каждые две недели пишу письмо. Надо ведь что-нибудь делать и в этой сказочной стране.

Хорошего роста и очень изящен кавалер Делла Торре. Черные волосы, миндалевидные глаза, черные усики над верхней губой. Бледное, точно из алебастра, лицо. Длинные, узкие белые руки. Фехтовал он как черт, далеко превосходя Яна и в выпадах и в ударах. Эндри смотрела на него с восхищением.

— А он действует лучше тебя, — уверенно заявила она.

Ян прищелкнул языком.

— В фехтовальном зале — конечно! Но я не хотел бы видеть на поединке этого почтенного нейтиченца!

— Как? — спросила она. — Как ты зовешь его?

Он, смеясь, продекламировал по-немецки:

«Дюжина евреев и девяносто цыган не справятся с одним нейтиченцем!»

— Он оттуда родом? — продолжала она расспрашивать. — И где это — Нейтичен?

— В пастушеской стране, в Моравии, — отвечал Ян. — Конечно, он родом не оттуда: он только по духу нейтиченец. Бравый рыцарь выдает себя за потомка романских народов, но я сильно подозреваю, что он — из левантинцев.

— Из левантинцев? — воскликнула она. — Это опять что за звери?

Ян засмеялся:

— Видно, Приблудная Птичка, что и в монастыре твое образование было запущено. Ты не имеешь ни малейшего понятия о географии. Итак, слушай и запоминай! В Моравии цыган уложит крестьянина на обе лопатки. Еврей сдерет кожу с цыгана, но его самого обернет вокруг пальца нейтиченец. Поняла? Хорошо! Так на востоке, в Леванте, — и христианин, и еврей, и турок, и цыган, и сам ловчайший нейтиченец будут околпачены греком. Но теперь приходит почтенный левантинец — в сравнении с ним опытнейший армянин покажется бедной и слепой сироткой.

— А где живут эти левантинцы?

— Собственно говоря, нигде, но их встречают повсюду по берегам Средиземного моря. Они говорят на всех языках и на каждом — без ошибки. Что касается религии, они клянутся то Библией, то Кораном, то Талмудом — как выгоднее. Так же точно обстоит у них с национальностью. На самом деле у них нет никакой, но у каждого есть консул, который должен его защищать, так как по бумагам он является его соотечественником…

Делла Торре много работал с Эндри. Учил ее не только фехтованию, но и языкам, он делал это всегда с любезной терпеливостью и полнейшим уважением. Для Яна она была только маленькой, глупенькой девочкой, над которой смеются и с которой по-товарищески возятся. Кавалер всегда обращался с ней как с дамой. Она поехала в Неаполь за покупками — он встретил ее на пристани, целый день бегал с ней из одного магазина в другой. Яну было безразлично, как она одевалась. Кавалер обнаружил большой вкус, всегда удачно выбирал и понимал во всем этом гораздо больше, чем она сама. Он заботился о том, чтобы все было тщательно запаковано и своевременно Доставлено на пароход. Очень довольная, она вернулась со своими сокровищами обратно на Капри.

— Он на самом деле кавалер, — докладывала она своему кузену. — Не только на визитной карточке. В обед мы были у Бертолини. Он меня пригласил и не позволил, чтобы я за себя платила.

— Ну, это уж зачтется, — смеялся Ян. — В каждом магазине ему заплатят, по меньшей мере, двадцать процентов комиссионных, а их уже наложили на твои покупки.

Она возмутилась.

— Если ты это так точно знаешь, почему не поехал со мною сам?

— Я об этом думал, — ответил он. — Но, во-первых, я, наверное, потащил бы тебя в музей, затем на Везувий и в Помпею. Из-за этого ты не смогла бы сделать свои покупки, если бы мы даже пробыли в Неаполе с неделю. А с фехтовальщиком ты со всем управилась в один день. И еще одно обстоятельство. Очутись я в Неаполе — боюсь, сел бы внезапно на первый поезд и уехал, чтобы покончить с этой жизнью полевой лилии на Капри. Это было бы, конечно, очень разумно, но я должен здесь остаться, по крайней мере, до тех пор, пока устрою твои дела.

— О! — воскликнула она, — я не хочу удерживать тебя здесь ни на один день, ни на один час!..

Он с изумлением посмотрел на нее.

— Остров удерживает меня, а кстати, и ты, и твои дела. Это ведь я говорил тебе постоянно.

Она вздохнула.

— Да, да, мои имущественные дела. Ты все для меня великолепно приведешь в порядок. Но я — я сама… Какое тебе до меня дело?

Он двинул стулом.

— Ах, Приблудная Птичка, только не будь сентиментальна. Такие душевные извержения вызывают у меня зуд…

Она легко погладила его по руке.

— Ты — как бабушка, даже хуже. Вы хотите убедить всех людей, что в вас нет ни ласковости, ни душевности. Представляетесь каменными, чтобы никто не заметил вашей мягкости. Выдаете себя за холодных, как мрамор, полубогов, а на самом деле только и жаждете выплакаться в теплых объятиях матери. Такова бабушка — таков и ты, Ян!

Он отнял свою руку, посмотрел на нее широко раскрытыми глазами и медленно проговорил:

— Никто тебе этого, Эндри, не говорил. Значит, эти мысли выросли в твоем собственном мозгу. Быть может, ты и права. Но, если мы и таковы, как ты думаешь, то это потому, что хорошо знаем, что такой матери нет и никогда, никогда нам не поможет ни один другой человек. Ты думаешь, что бабушка и я, мы отрекаемся от своей души? Возможно, но обязаны ли мы после этого нежничать с душой другого? Мы не хотим ее, не хотим ничего об этом слышать.

Эндри согласилась:

— Нет, вы ее не хотите. Это — так. Ни души, ни тела, которое ей принадлежит.

— Что тут общего? — вспылил он.

Она сказала ему совсем тихо:

— Неужели ты совсем не замечаешь, как я тоскую по тебе?

Он встал, не ответив. Прошелся несколько раз взад и вперед по террасе и вышел, не обернувшись.

Ни в эту ночь, ни на следующий день Ян не пришел домой. Вечером явился уличный мальчишка и доложил, что он наверху, на Анакапри, у своего друга художника. Только через три дня Ян вернулся. Он вел себя так, точно ничего не случилось.

Ежедневно они плавали в море. Он заказывал где-нибудь лодочника, и они выезжали. Раздевшись в лодке, прыгали в воду. Сидели на скалах, грелись на солнце.

Однажды под утренним солнцем они пошли на гору Тиберио. Прошли мимо Арко, спустились по ступеням вниз к гроту Митрас. Затем, карабкаясь с отвесного утеса, сползли к морю. Внизу сидели на узкой полосе прибрежного утеса и ждали лодочника с их купальными костюмами. Затем Ян вспомнил, что сегодня велел подъехать лодочнику с другой стороны, в маленькую бухту при Фортино.

— Тогда нам остается только купаться в таком виде, — воскликнул он. — Твои монахини нас не увидят, да и вообще ни один человек. Солнце высушит нас и без простынь.

Они плавали между скал. Он собирал маленькие устрицы, раскрывал их и давал ей есть. Потом нырнул и достал большого фиолетового морского ежа… Разбил его камнем и показал ей оранжевоокрашенные яйца.

— Их тоже есть? — спросила она.

— Конечно, ешь, — уговаривал он ее. — Это — лакомство. Так как Карло Спадаро катается с нашим завтраком у Монте-Михеле, то уж я должен что-либо поискать для тебя. Сыта ты, конечно, едва ли будешь…

Море было совершенно спокойно. Ни малейшего ветерка. Рак-пустынник и крабы бегали среди камней. Внизу на дне виднелись маленькие рыбки. Там были черно-белые в полосках с большими головами и другие — с длинными плавниками, красные с желтыми полосками.

— Они выглядят, как твои купальные штанишки в Войланде! — воскликнул он. — Помнишь, Приблудная Птичка?

Затем он вспомнил, что где-то поблизости должен быть грот, которого он еще не видел. Его лодочник часто показывал ему это место, но туда нельзя было попасть на лодке, а для того, чтобы пуститься вплавь, море всякий раз было слишком бурным.

— Далеко? — спросила он.

— Быть может, с полчаса, — ответил он. — точно не знаю. Но мы уж его отыщем.

Они поплыли, обогнули мыс. Вдали виднелись выступающие из моря скалы Фараглиони. Он держался около скалы, искал и ничего не находил. Время шло, и Эндри уже чувствовала себя несколько уставшей.

— Как долго мы уже плывем? — спросила она.

Он посмотрел вверх на солнце.

— Может быть, час, — ответил он, — или еще больше. Ты устала?

Она ответила отрицательно и поплыла за ним. Она хорошо знала, что он не вернется. Более сотни гротов знал он на острове. Если найдет наконец и этот — покажет ей: вот он! Больше ничего! Но пока он его ищет, этот грот кажется ему самым важным на свете.

Вода была тепловатая, но Эндри становилось холодно. А он все подгонял и настаивал.

Вблизи, под отвесным утесом, выдвинулась в море ровная каменная площадка.