Карла Манглано - Тайный дневник Исабель

«Да, но в употреблении марихуаны все равно нет ничего незаконного», — решила я, однако не стала произносить это вслух, посчитав, что разговор с лордом Виндфилдом и так уже стал меня ощутимо напрягать.

— Ну, хорошо, не злитесь. Я просто хотела в этом разобраться. Вы должны понимать, что мне становится не по себе, когда мне кажется, что от меня… скрывают правду.

— Зачем бы я стал вам лгать? Думаю, вы вполне могли бы отнестись ко мне с большим доверием.

Лорд Виндфилд на несколько секунд задумался, а затем добавил:

— Я, между прочим, даже выступил по данному поводу в вашу защиту.

— Выступили в мою защиту?

— Да, именно так. Ваш кузен Карл полагает, что вы, возможно, выдумали всю эту историю — ну, о том, что произошло на железнодорожном вокзале, и что эта книга в действительности принадлежит вам.

Ну, Карл и выдал! Это его предположение показалось мне весьма странным. Я почувствовала себя оскорбленной и униженной и, вытаращив глаза, уставилась на лорда Виндфилда.

— Что я… Что эта книга… моя? О Господи! А еще я, наверное, сама пыталась выхватить у себя из рук сумочку и затем одна вернулась в отель! Или же я, наверное, сама наняла тех, кто перевернул вверх дном мой номер в гостинице… А зачем, по мнению моего дорогого кузена, я хранила у себя наркотик?.. В лечебных целях или чтобы мне мерещились голубые дракончики? Как такое возможно?! Он обо мне ничегошеньки не знает, но при этом смеет выдвигать такие жуткие предположения!

Я, не сумев справиться с негодованием, яростно схватила со стола кружку с пивом и сделала из нее такой большой глоток, что от ворвавшегося в мой рот неприятного вкуса меня едва не стошнило.

— Ну, хорошо, хорошо, не злитесь, — стал успокаивать меня лорд Виндфилд. — Я уже доходчиво ему объяснил, что его подозрения абсолютно безосновательны. Они… плод воображения Карла. Ему иногда мерещатся привидения там, где их и в помине нет.

Я глубоко вздохнула и сделала вид, что мой гнев утих.

— Очевидным является то, что тот, кто спутал свою книгу с вашей, не собирался использовать такое большое количество наркотика для благих целей, особенно если учесть, как он приготовлен.

— Как он приготовлен? А что в нем особенного?

— Он спрессован в виде брикетиков. В таком виде его курят вместе с табаком, отчего возникают галлюциногенные эффекты, о которых я вам рассказывал.

— А вам откуда все это известно?

— Я занимался в посольстве вопросами безопасности.

— Ну что ж, ситуация такова, что у меня уже нет ни этого наркотика, ни этой дурацкой, непонятной книги, а у него — у моего незадачливого похитителя — находится замечательный экземпляр книги «Мадам Бовари». Мне оставалось дочитать всего лишь две главы!

— Такая барышня, как вы, читает «Мадам Бовари»? — спросил насмешливым тоном Ричард. — Подобные книги — для суфражисток.

— Если человек — сирота, в этом есть свои преимущества: никто из родственников — таких же любопытных, как и вы, — не станет порицать меня за чтение подобных книг, даже если это будут книги для суфражисток… Я, кстати, стала читать ее исключительно из нездорового любопытства.

Ричард вопросительно поднял брови.

— Да-да, именно так! — закивала я. — В школе эта книга считалась запрещенной. Как-то раз одну ученицу из выпускного класса застали с этой книгой в руках, и монашки тут же едва не развели во дворе костер — как это делала Святая инквизиция, — чтобы сжечь эту девушку вместе с книгой в назидание другим ученицам. Вот тогда-то мое буйное девичье воображение вынудило меня представить на страницах книги «Мадам Бовари» всевозможные непристойные и весьма колоритные образы и тем самым пробудило во мне интерес к неизведанному. Запрет иногда является самой лучшей рекламой… — Я на пару секунд замолчала, удивившись пришедшей мне в голову неожиданной мысли. — Знаете, а эта книга, как мне кажется, чем-то напоминает марихуану…

— Вы отождествляете марихуану и книгу «Мадам Бовари»? Я что-то не вижу между ними никакой связи.

— Я сейчас объясню. На протяжении некого исторического периода создавались определенные произведения литературы и разных видов искусства, которые затем попадали под запрет, потому что они — как это вы изволили выразиться? — причиняли вред здоровью, морали и общественному порядку. Точно так же, как и этот ваш наркотик — гашиш. Получается, что то, что для одних — стимулятор умственной деятельности и чувственного восприятия, для других — яд.

Ричард задумался.

— Удивительно!.. Мне никогда бы не пришло в голову проводить параллель между искусством и наркотиками. Ну и что же вы предлагаете — легализировать наркотики или запретить искусство?

Я догадалась, что лорд Виндфилд пытался этими словами заманить меня в какую-то ловушку, и мысленно спросила саму себя, какой же ответ он ожидает от меня услышать.

— Дело в том, что у меня еще нет сформировавшегося мнения относительно наркотиков. Однако же, если наркотики, как и искусство, являются стимуляторами умственной деятельности и чувственного восприятия, было бы опаснее запрещать их, нежели легализировать.

— Наркотики не стимулируют умственную деятельность — они, уверяю вас, лишь приводят к ее нарушениям.

— Вы говорите так же, как те деятели, которые сожгли библиотеку знаменитого идальго Дона Кихота.

— Который, если не ошибаюсь, от рыцарских романов тронулся рассудком.

— Прекрасно сумасшествие, к которому человека приводит искусство, — пробормотала я, словно бы рассуждая сама с собой. — Никогда не следовало бы запрещать то, что является наивысшим выражением человеческого естества. Именно искусство делает из нас существ высшего порядка. И разве оно не представляет собой сильнодействующий наркотик?

Произнеся эти слова, я тут же почувствовала, что Ричарду не хочется углубляться в данную тему: он боялся натолкнуться на уж слишком скользкие вопросы.

— Возможно… Я бы сказал, что, несмотря на то, что книга «Мадам Бовари» своим содержанием бросает вызов существующим в обществе нормам, она, по моему мнению, не является наркотиком. Эта книга — всего лишь история жизни женщины, которая была мечтательницей, строптивой, неуживчивой и почти такой же красивой, как вы.

Я невольно пожалела, что он оборвал на такой фривольной ноте разговор, который обещал быть интересным. Однако я при этом вполне отчетливо осознавала, куда этот разговор мог меня и Ричарда привести.

— Большое спасибо, лорд Виндфилд… за названные вами четыре эпитета, — сказала я, слегка склонив в театральном жесте голову. — А теперь… не могли бы вы заказать мне еще одну кружку пива?

— Но разве вы не говорили, что оно вам не нравится?

— Оно приводит меня в ужас, однако, как говаривал дядюшка Фруктуосо, имея в виду свою собственную жену, «я к ней уже так привык, что она даже стала мне немножко нравиться».

Ричард Виндфилд снова рассмеялся, причем смех его на этот раз уже мало чем походил на смех британца.

Признаюсь тебе, брат, что я был человеком рассудительным и расчетливым. Однако поверь мне, если скажу тебе, что в моих поступках никогда не было обдуманного умысла. Во всем, что касалось нее, я никогда не действовал в соответствии с каким-либо заранее составленным планом. И я больше других удивлялся тому, как стали развиваться события в дни, последовавшие за празднованием Рождества.

Еще даже и не подозревая о том, какие события начнут происходить уже в ближайшее время, я в сочельник пассивно наблюдал за праздничными мероприятиями, найдя в бутылке со спиртным молчаливого единомышленника.

Каждый раз, когда я начинал видеть дно бокала, я направлялся к буфету с алкогольными напитками, вынимал пробку из какой-нибудь бутылки и неторопливо переливал в свой бокал часть ее содержимого — восхитительную переливающуюся жидкость янтарного цвета, — наблюдая за этим процессом с таким сосредоточенным видом, как будто я был химиком, который вот-вот выведет какую-нибудь новую формулу. Я пил уже четвертый бокал виски, но, тем не менее, вовсе не собирался утопить свои горести в алкоголе. Сделать мне это, конечно, хотелось, но я считал, что напиваться в сочельник не совсем уместно. Я хотел лишь одного — иметь возможность после ужина ускользать от группы гостей каждый раз, когда их разговор начинал казаться мне скучным, что, к сожалению, происходило гораздо чаще, чем хотелось бы, а вливать в себя алкоголь так часто я, безусловно, не мог.

Я еще раз отхлебнул виски, и оно слегка обожгло мне горло, что являлось верным признаком того, что я еще могу продолжать пить: только когда, глотнув виски, я почувствую ласковое прикосновение к горлу, мне нужно будет остановиться. Поскольку у меня не имелось ни малейшего желания принимать участие в дурацких разглагольствованиях по поводу того, насколько прекрасна Французская Ривьера весной, я прислонился к камину и зажег сигарету, намереваясь спокойненько покурить в одиночестве.