GrayOwl - Звезда Аделаида - 1

Поэтому-то и знал Северус эрогенные места на теле мужском лучше Квотриуса, также часто ласкавшего, по-юношески, без прелюдии - сразу теребя пенис свой и мастурбируя. В этом заключалось отличие его простых, неискусных ласк пениса от зрелого уже в «своём» времени Северуса, которому нужно было возбудить себя для достижения оргазма

Квотриус и в этих ласках шёл на шаг позади старшего брата, сначала просто тая в его таких умелых («И откуда? Неужели все маги знают об этих приятных местах с самого рождения?») руках, ведь его Северус не был ни с женщиной, ни с мужчиной, как он сам говорил, а Квотриус верит каждому слову своего брата, потом повторяя каждое движение за ним вслед, отчего Северус так соблазнительно говорил: «Ах-х!» или стонал, иногда даже взрыкивая от вожделения.

Заключением же их ласк был внезапный, самостоятельный, сделанный Квотриусом, но по образу сегодняшнего сотворённого Северусом перед варкой магического зелья, поцелуй в пупок, отчего произошло воистину неожиданное - Северус прижал изо всех сил голову Квотриуса к своему животу, поощряя того на повторный, более долгий поцелуй, который был незамедлительно свершён.

Квотриус по наитию добавил ещё от себя посасывание нежной плоти и под конец, когда Северус уже почти кричал, прикусывание нижнего края кожаного углубления. Северус отпустил руки, а сам выгнулся дугой, выкрикивая нараспев: «Я люблю тебя, мой Квотриус! Пуще жизни люблю!».

Потом в неистовстве страсти от одних только ласк высокорожденный брат перешёл на совсем непонятный Квотриусу язык с очень мягким, почти не произносимым «Р» и полным отсутствем «Ц». В остальном же язык был и мягок, и резок одновременно, в зависимости от интонации, с которой тщательно выговаривал слова Северус.

- Наверное, это родной язык Северуса. Странен мир, в котором не говорят на ромейском языке, - подумал Квотриус.

Самому ему, тогда, на кухне перед варкой магического зелья до крайности возбуждённому, хотя и кончившему минуту назад, но не смеющему в те мгновения и мечтать о большем, поцелуй в пупок показался хоть и странным, но возбуждающим, однако не до такой, казалось, неестественной степени.

Надо запомнить - это - любимое место Северуса на его теле, а вот мне больше нравится, когда он пощипывает, сосёт и прикусывает мои соски.

И Квотриус напомнил о себе самым непосредственным образом - положив оба напряжённых кулака Северуса себе на соски. Мол, вот они - для тебя одного - в полное пользование. Делай с ними, что тебе угодно.

Северус мгновенно пришёл в себя, а заодно и понял, где эрогенная зона у Квотриуса, начав теребить розовые, маленькие, напряжённые пуговки, прокатывать их между пальцами, пощипывать и вообще совершать всё то, о чём Квотриус и мечтать не смел, ведь у него не было привычки ласкать своё тело. Потом стал Северус, улёгшись на живот брата младшего, посасывать их, прикусывать и сводить с ума Квотриуса уже в который раз за эту ночь. Но у Северуса появилось желание отблагодарить брата за поданную идею, которая, воплотившись, принесла им обоим столько наслаждения.

Пока Квотриус летал в видении пришедшем к нему от необычайного соития, Северус наблюдал грозу. И так ему была приятна её нескончаемость, грозы, которую вызвал он сам, как заклинатель дождя. Сверкали молнии и били в землю, невысоко над которой парил сам Северус, и он купался в освежающих горячее тело струях, и гром постоянно звучал в ушах потому, что молнии - прекрасные, ветвистые, сильные били в бескрайнее тёмное поле постоянно, озаряя его фрпагменты с полёгшей под дождём травой и цветами, небольшими кустиками.

Молнии приносили с собою грозовой озон - яд, но Северус, кажется, испивал его до дна, как привык это делать, но ему от этого яда становилось только всё легче дышать грозой, питаться её вспышками и громами, как невиданным, неведомым, неиспробованным ещё, недоступным ничему, кроме обоняния, лакомством.

И снова переплелись двое братьев в объятиях, и стал целый мир тесен им, так велика была сила их обоюдного чувства, любви разделённой, одной на двоих.

И пропели третьи петухи, знаменуя, что пора уже было встать, умыться и поесть, облачиться в доспехи, препоясаться мечами и помолиться перед Пенатами и Ларами за счастливое возвращение в дом.

Уже наступила пора попрощаться с Вероникой Гонорией, остающейся, как временная Госпожа дома, за главу семейства - своего сына - чародея и взойти на квадриги.

… К сожалению Вероники, ни разу ни словом, ни жестом не проявленному, высокорожденный сын и Господин дома связался с этим полукровкой - сыном сдохшей рабыни, ненавистной любимицы мужа - на протяжении двадцати двух лет! - лучших лет жизни самой Вероники - её расцвета, как женщины.

Наверняка, наложница была колдуньей, решившей, чтобы уйти от гнева богов, сменить религию, имя даже сменив, дабы не нашли демоны Аида душу её, всего лишь погрузившись в большом чане в воду с головой - подумаешь, подвиг!.. А вот теперь терзается она в своём христианском Посмертии за колдовство своё, ко супругу моему применив его, околдовав красотой кажущейся её самой и сына её - выблядка, коий оказался столь гнилым изнутри, что с братом - высокорожденным сыном моим! - ложе делит вот уже третью нощь. Да и вряд ли в походе отойдёт бастард от сына моего драгоценного, вернувшего меня супругу моему, колдунью же изогнав восвояси.

… Но, несмотря на столь долгое опоздание, неохотно разошлись братья, всё целуясь и не выпуская друг друга из объятий, столь крепких, что, казалось, никогда братья не насытятся близостью обоюдной.

… До трапезы торопливо одеваюсь в неизменные рубашку, сюртук и брюки, оставляя жилет, как совершенно ненужную в походе тряпку, в опочивальне. Наполняю до горлышка большую кожаную флягу кипячёной, хоть и затхлой, водой, из ведра, где осталось ещё с половину ёмкости.

Так, эту воду надо приказать рабам вылить и вымыть ведро, не то будет в опочивальне разить болотом. Со второй флягой, поменьше, спешу на кухню, где вливаю в неё худо-бедно настоявшийся Веритасерум, ну да же ещё ехать и ехать до этих х`васынскх`, вот и настоится получше.

Труба уже зовёт, мы с братом, страшно голодные и усталые одновременно, наскоро съедаем лишь немного хлебов, но я, разумеется, ем его всухомятку, не запивая такой соблазнительной, свежей, вкусно пахнущей, ключевой водой. Папенька, уже в сияющих новых латах и палудаментуме, о котором я читал в монастыре Святого Креста - вот, даже плащ в хронику попал! - подносит мне большой рог с вином из Галлии, из которого я, не морщась, отпиваю небольшой глоток. Видно, это обычай или закон такой ромейский для воинов, покидающих родной дом и уходящих в поход - не знаю, не читал.