Это всё ты (СИ) - Тодорова Елена

– Ах-ха-ха, – выдает он, когда чмокаю прямо в ухо. – Черт, Ю… Звенит!

– Прости… Я тоже не в себе.

– Вот бы мне побывать в тебе, – задвигает он совершенно нагло с хитрой ухмылкой, вгоняя меня в краску.

– Я-я-ян… – все, что додумываюсь вытолкнуть, тогда как он опускает меня на ноги и со смехом целует в губы.

– Пойдем проветримся, Ю.

Ничего возразить не успеваю, как Нечаев уже тянет меня к проспекту. Перебежав через пешеходный переход, мы направляемся в центр города.

Задорная музыка, сверкающая елка, горячий перекус и ароматный капучино делают свое дело. Расслабляясь, я раскрепощаюсь. Щеки пылают непрерывно, но это не голое смущение. Это настоящее удовольствие.

Счастье в моменте. Здесь и сейчас. Невзирая ни на что.

Смеюсь над шутками Нечаева. Позволяю себя целовать так часто, как ему этого хочется. И сама его тоже целую. Робко и неловко, но все же… Ян каждый раз замирает и смотрит из-под ресниц так взбудораженно, что мне за секунду без всяких теплых напитков жарко становится. Он и вовсе после этих поцелуев выглядит так, словно пьянеет, хотя алкоголь мы не употребляем.

– Да ну нафиг, Ю, – смеется Нечаев, когда я прошу его подойти к лотку с различными украшениями из натуральных минералов. – Идем в нормальную ювелирку, зай.

Он замолкает, когда узнает женщину-продавца, похожую на цыганку. Пока я настороженно придерживаю карман, в котором лежит телефон, шепчет мне в ухо:

– Эта старуха припаренная. Бабка Лии Фильфиневич.

Напрягаю память, чтобы вспомнить, о ком речь.

– Что желаете, молодежь? – усмехается женщина, выступая из-за прилавка и обтирая руки о длинные юбки.

– Да не бойся, – смеется мне в ухо Ян. – Она тебя не обчистит. Может только приворот, отворот, понос, еще какое-то заклятие навести. Испытано на Филе.

– Ян, – возмущаюсь, толкая его в бок локтем.

– Так что вам? – повышает голос бабушка.

Вздрагиваю и смотрю на нее во все глаза.

– Покажите нам какие-нибудь символы любви в виде амулетов, – выпаливаю.

– Гранатовые пули, – небрежно указывает на продолговатые и остроконечные багровые камни, держащиеся на простеньких, но толстых черных канатах. – Гранат – камень любви и страсти.

– Что за бред? – выдыхает Ян приглушенно.

– Дайте два! – восклицаю я.

Нечаев столь же пренебрежительно фыркает. Однако, поймав руку, которой я собиралась достать деньги, категорично заявляет:

– Я заплачу.

Забираем амулеты, благодарим старушку и спешно проходим по Дерибасовской дальше.

– Зачем тебе эта херь? – снова недоумевает Ян, когда прошу его подержать шарф, пока я надену подвеску. – Говорю же, идем в ювелирку.

– Почему ты не веришь? – обижаюсь я. – Это натуральные камни, а в них есть сила.

– Ага, – выдает Нечаев. Прежде чем выдать: – Это глупо, Ю.

– Значит, не наденешь свой? – спрашиваю, чувствуя, как дрожат при этом губы и в глазах собираются слезы. – Ради меня.

Ян шумно вздыхает и, в конце концов, выталкивает, хватая бумажный пакет:

– Давай сюда.

Довольно смеюсь, когда он натягивает амулет и прячет его под свитер. Пусть и не верит, но мне важно, чтобы носил.

– Поцелуй меня, – требует все еще недовольно. – Я заслужил.

Повинуюсь, конечно. Ян затихает, едва я только касаюсь ладонями его груди и тянусь к нему губами. Поймав ладонью мой затылок, усиливает напор, когда соприкасаемся ртами. Поцелуй получается голодным и страстным, лишающим рассудка и дыхания, головокружительным и одуряющим, утяжеляющим все тело и поджигающим кровь.

– Потанцуем еще?.. – шепчу я задушенно, когда удается отстраниться.

– Еще?.. – повторяет Ян, будто услышал только это слово, продолжая смотреть на мои припухшие и пылающие губы.

– Потанцуем… – уворачиваясь, тяну его к поющему под гитару пареньку.

Три шага, и я оказываюсь в крепком кольце рук. Нечаев прижимается сзади. Тяжело и горячо выдыхает мне в макушку. Сминает ладонями переднюю часть пуховика. Не успеваю воспротивиться этим действиям, как он разворачивает меня к себе и, быстро чмокнув в приоткрытые и нестерпимо зудящие губы, начинает кружить под чарующий голос, с удивительной четкостью передающий бессмертные хиты Цоя.

57

Он мне столько всего сказал,

что никакое «люблю», и правда, не сравнится.

На следующий день, сидя на привычном месте рядом с Валиком, чувствую себя слишком взволнованной, чтобы пытаться сосредоточиться на религии как на пространстве бытия абсолютной истины.

Все дело в переживаниях, которым в последнее время подвержен мой внутренний мир.

Мне по-прежнему больно за Свята. Вероятность, что я навсегда теряю близкого человека, все выше. Ведь прошла неделя, а он так и не захотел со мной встретиться. Уже неудобно через Яна спрашивать, не готов ли Свят меня выслушать. Вижу ведь, как яростно ревнует.

И все же… Это, наверное, очень эгоистично, но сегодня мое взволнованное состояние – следствие по большей части приятных эмоций. Не могу перестать воспроизводить волшебный вечер и частичку столь же чудесной ночи, которые провела накануне с Яном.

– Постой. Замри. Дай полизать тебя.

Не в первый раз язык Нечаева ласкает мои губы. К этим откровенно-страстным действиям я привыкла. Наслаждаюсь ими, чувствуя, как внутри, несмотря на окутывающий нас мороз, разгорается пожар. Но эта фраза, а точнее, интонации, с которыми она сказана, вызывают чрезвычайно сильное и не до конца осознанное смущение.

– Всюду так хочу… Касаться тебя языком… Пробовать… Всюду, зай… – шепчет Ян между влажными и обжигающими движениями.

И тогда я… Отдаленно понимаю, что он подразумевает.

Господи, слава тебе, что люди не умеют читать мысли!

Нет, ну правда… Я очень надеюсь, преподаватель по философии только в теории такой умный. Потому что, если он хотя бы чуточку владеет физиогномикой… Страшно даже представить, что подумает обо мне!

Уперев взгляд в парту, я позволяю своему телу трепетать.

– Черт, ты такая красивая, Ю… Смотрю на тебя и дар речи теряю. Да что слова? У меня, блядь, дыхание спирает! Всегда так было. С тех пор, как я допер, что девчонки – это не низшая каста. Хаха. Прости. Ты самая-самая-самая… Я тебя лова-лова. Запредельно. Зверски. Зашкварно, – резкий вздох. Пауза. А после рубящее заключение: – И похрен. Я тебя… Выше небес! Ю, – акцентирует, прижимаясь к моей переносице лбом. – Я тебя выше небес, Ю. Я тебя адски сильно. Я тебя райски чисто! Бесоеблю, Ю… Душевно, сердечно и плотски! Я тебя… Я тебя каждой, блядь, клеткой!

Нечаева нет в универе, а мне кажется, что он рядом постоянно.

Улыбаясь своим мыслям, рисую в блокноте сердечки да завитушки. Пишу его имя, а рядом свое. Следом фамилию. Яна. С окончанием «-ы».

Он мне столько всего сказал, что никакое «люблю», и правда, не сравнится. Продвинутая степень? Так заявил? Согласна. Теперь понимаю.

– Ян… Я должна тебе сказать… Признаться… – шепчу уже возле дома, пользуясь окружившим нас полумраком. Ноги гудят от напряжения – мы долго гуляли и много танцевали. Но грудную клетку переполняет волшебство. Ведь там собрана вся красота, которую мы сегодня видели, все чудесные слова, которые произносились, все сладкие поцелуи и все жаркие объятия. Я осмеливаюсь затронуть тему, которая давно не давала покоя. – Помнишь первую драку с Самсоновым?

Нечаев отводит взгляд, морщится и сухо толкает:

– Не особо.

Кажется, вспоминать об этом ему неприятно.

– Ты тогда потерял цепочку. Я подобрала ее, когда ты ушел. Хотела тебе отдать, но… Сначала ты не захотел со мной разговаривать… А когда мы поговорили, я… Не знаю, как я до этого додумалась! Но я оставила ее себе. Прости! Это ужасно! Я будто украла… Мне так хотелось иметь что-нибудь от тебя!