Генри Саттон - Эксгибиционистка. Любовь при свидетелях

— Это будет такая реклама! — восклицал он, словно Мередит был совсем идиот и сам не мог этого понять. И ему ничего не оставалось, как согласиться. Мерри посочувствовала отцу, оказавшемуся в нелепой ситуации, и поняла, что ему придется смириться. Но тут ее охватило сильное беспокойство. Ее обеспокоило не то, что Кук имел наглость использовать Мередита Хаусмена в рекламных целях и даже не то, что отец пришел на генеральную репетицию. Ее взволновало, что когда они поднялись на сцену, откуда еще не убрали декорации эпизода Безумного Чаепития, и когда фотограф попросил их встать в такой последовательности: Мередит в центре, а по бокам Мерри и Мери-Энн — у нее вдруг зачесалось плечо. Она решила, что это, наверное, укус комара, и просто почесала укушенное место. Но сделала себе больно и чуть повернула голову назад, чтобы посмотреть, не расцарапала ли она себе кожу до крови, и повернув голову, увидела, что рука ее отца — та, которой он обнимал Мери-Энн, — покоится вовсе не на талии Мери-Энн, а значительно ниже, так что он фактически обхватывал девочку за зад.

Мигнула вспышка, и фотограф поблагодарил их. Отец улыбнулся, кивнул и сказал:

— Очень хорошо, — но ничего хорошего не было. Совсем ничего хорошего. Теперь не только укус комара, но вообще все, все стало болеть и кровоточить. Ощущение близости к отцу пропало. И его предательство (а так именно она все и расценила) напомнило ей самой ее собственное предательство — как она его предала тогда с Мелиссой. Как спокойно она восприняла новость об их разводе! Как легко она забыла сообщение о том, что Мелисса родила мертвого ребенка, и даже не подумала о том, как несчастна Мелисса одна в Париже. И как же горячо она старалась доказывать всем — любой ценой! — что отец является ее собственностью. Но это невозможно. Всегда найдутся амбициозные людишки вроде Кука. Или вроде Мери-Энн Максвелл. А ведь Мери-Энн ни в чем не виновата: что же ей надо было делать — заорать: «Уберите руку с моей задницы!» — прямо на глазах у всех, да еще кому — Мередиту Хаусмену!

Потом они пошли в ближайший бар выпить лимонаду. Мерри с отцом, Кук и Мери-Энн, Шнайдер и Сара Эванс. У Мерри на душе кошки скребли. Она даже перестала притворяться. Теперь она утратила даже маску анонимности, которую с таким трудом себе выбирала. И ничего не приобрела. Ничегошеньки. Она услышала, как отец говорил кому-то, что сегодня вечером ему нужно еще ехать в Бостон, чтобы успеть на самолет в Мадрид, и подумала, что чем скорее это произойдет, тем лучше.

Через два дня фотография появилась в местной газете. Отец смотрел на Мери-Энн, у которой на ее чертовски смазливом лице застыло глупо-восторженное выражение. Мерри было наплевать. Ей не понравилось, что камера в момент вспышки запечатлела, как она сама взирает на отца с неописуемым восхищением и любовью. Она чуть не плакала от разочарования. Словно в отместку отцу и в отместку за свою дурацкую неспособность разобраться в собственных чувствах, она вырезала из газеты фотографию и повесила над кроватью. Это было первое, на что падал ее взор по утрам, и последнее, что она видела, ложась спать. Эта фотография была, точно точильный камень для острой ярости, которая клокотала внутри и колола ее душу.

Через две недели ей позвонила мать из Калифорнии. Элейн сказала, что ее отчим, Гарри Новотный, умер.

— Да? Как? Что случилось? — она подумала, что так нельзя спрашивать, но слова просто сорвались у нее с языка, прежде чем она попыталась сформулировать нужное предложение.

Мать расплакалась, но быстро взяла себя в руки. Она рассказала, что Новотного до смерти затоптал страус. Мерри ясно представила себе эту картину, вспомнив, как ее отчим обращался с животными и как он хвастался по этому поводу: «Животных надо бить — и хорошенько! Мышки? Черт побери, нужно израсходовать сотню мышек, пока наша кошечка не научится прыгать через них. Напихаем кошке в глотку марлю, отдубасим кошку. Ох, ну и лупцевал же я эту котяру!». Теперь ему некого было лупцевать. Страус свел с ним счеты. В ее душе не было ни горечи, ни злобы. Ей просто подумалось, что все случилось именно так, как и должно было случиться, все было вполне предсказуемо и вполне объяснимо. Почти с математической точностью. И ее счеты с ним тоже сведены. Счеты сведены со всеми.

Сначала Мелисса, теперь вот Новотный, мачеха и отчим, две параллельных судьбы, как в геометрической теореме, пересекались в бесконечности, которая лежала за горизонтом Мерри.

— Это ужасно, — сказала Мерри. — Мне очень жаль.

— Мне только что позвонили из цирка и рассказали. Ужасно все это.

— Как это воспринял Лайон?

— Очень мужественно. Он такой замечательный парень. Единственное мое утешение.

— Я рада.

— Мерри!

— Да?

— Ты можешь сейчас приехать?

— В Лос-Анджелес?

— На похороны.

— Даже не знаю, мне надо поговорить с Джеггерсом.

— Чтобы получить у него позволение? Чтобы приехать на похороны отчима?

— Нет, мама, — ответила Мерри. Мать начала всхлипывать, и Мерри не могла этого вынести. — Речь идет о деньгах. Чтобы купить билет.

— Ах, ну конечно. Прости. Сама не знаю, что это на меня нашло.

— Ничего. Ты просто расстроена. Я понимаю.

— Ты позвонишь мне?

— Да, как только что-нибудь выясню. Когда похороны?

— Послезавтра.

— Я позвоню тебе сегодня вечером или завтра утром. Как только узнаю, сразу позвоню.

— Спасибо, Мерри.

— Ну что ты, мама.

— Ты замечательная дочь!

— Спасибо, мама, — сказала она. Ей было неловко и даже неприятно, и она мечтала поскорее закончить этот разговор. — Жди моего звонка. До свидания.

— Храни тебя Господь.

— И тебя, — сказала она. Она положила трубку прежде, чем мать сумела еще что-то сказать.

Она еще провисела на телефоне полчаса. Ей надо было дозвониться до Джеггерса в Нью-Йорк, чтобы узнать, можно ли ей поехать на похороны Новотного. Потом она перезвонила матери, сказала ей, что приедет, и сообщила номер рейса. Потом позвонила продюсеру молодежного театра и известила ее, что ей нужно срочно вылететь в Калифорнию.

Если бы Мерри ограничилась только этим, все было бы в порядке, Но она не подумала, как ее слова может воспринять незнакомый человек, и упомянула, что едет на похороны отчима, которого убил страус.

— Кто убил?

— Страус.

— Что это ты такое говоришь? Это что, шутка такая?

— Нет. Никакая это не шутка. Это правда.

— Мерри, это очень нехорошо с твоей стороны.

— Его убил страус. Он дрессировщик.

— Перестань! Будь же хоть раз серьезной!

— Я серьезно. Клянусь вам.

— Хорошо, Мерри. Я все понимаю. Желаю приятно провести время на похоронах. Увидимся завтра.