Робин Шоун - Женщина Габриэля

«Я сожалею, что вас продали против вашей воли.

— Но это произошло не против моей воли, мадемуазель».

— Мы, Виктория? — без любопытства спросил Габриэль. По нему струилась вода.

— Да, — решительно ответила Виктория. — Мы.

Иначе она не продала бы свою девственность с аукциона в доме Габриэля. И никогда не встретила бы белокурого ангела, тоскующего по любви.

Габриэль повернулся так быстро, что от его движения у Виктории перехватило дыхание. Или, возможно, у нее перехватило дыхание оттого, что она впервые увидела его совершенно голым.

Вода склеивала зубчиками его ресницы, стекала по подбородку, каплями усеивала блестящие коричнево-белокурые волосы, которые покрывали его грудь и стрелой спускались к паху.

Виктория уставилась на него.

Он был возбужден. Вода струилась с похожей на луковицу головки его налившегося члена.

Мускулы внутри ее влагалища сжались от желания.

Она мельком видела Габриэля предыдущей ночью, пока он надевал презерватив, и еще более кратко, когда шел к ней с его вложенной в резиновые ножны мужественностью, выступавшей из расстегнутых серых шерстяных брюк.

Это был бесстыдно обнаженный мужчина, синие вены пульсировали, каждый оттенок цвета был на виду — бледная плоть, темная плоть, плоть с фиолетовым отливом. Два тугих кожаных холмика покачивались под соломой потемневших от воды волос.

У Виктории не было ни малейших сомнений, что Габриэль мог причинить ей боль невообразимыми способами. Так же, как причиняли боль ему самому.

Как не было у неё и сомнений в том, что он бы пошел на это.

Ее выбор…

Виктория медленно подняла ресницы.

Сквозь клубящиеся завитки серого пара пристальный взгляд Габриэля был невыразительным и бескомпромиссным. Глаза мальчика, который хотел быть ангелом, и мужчины, который потерял обещание рая.

Впервые Виктория была рада шести месяцам, лишившим ее еды, одежды и, в конце концов, крова. Она была рада даже своим костям, которые были слишком острыми, и своей плоти, слишком туго обтягивающей их.

Виктория знала, каково это — мерзнуть и голодать. Она знала, каково это — продать надежду на любовь ради еды и крова.

Мадам Рене сказала, что соблазнение состоит из создания обнаженных образов словами.

Это пробуждение в человеке предвкушения… поцелуя… ласки… объятий.

— Мой отец запрещал целоваться, — намеренно сказала Виктория. — Я бы хотела поцеловать тебя.

Единственным звуком в ванной был шум воды и грохот сердца Виктории. Она медленно поставила стеклянную баночку на деревянную обшивку, обрамляющую ванну. Ее груди покачивались, голова поднялась, удерживая пристальный взгляд Габриэля.

— Мой отец запрещал обниматься. — Она выпрямилась, груди и позвоночник выровнялись. — Я бы хотела обнять твое тело своим.

Она осторожно ступила в медную ванну.

— Мой отец запрещал касаться. — Горячая вода затуманила ее лицо, окутала правую, а потом левую ногу. — Я бы хотела прикоснуться к тебе, Габриэль.

Одну долгую секунду Габриэль не мог дышать, захваченный голодными синими глазами в то время, как горячая вода колола его голову и плечи. Она струилась по его спине, груди, паху, ягодицам.

Каждый дюйм его тела кричал о предупреждении. Если Виктория прикоснется к нему…

Прохладные пальцы охватили возбужденную плоть Габриэля.

Ошеломляющая потребность.

Ослепляющий гнев.

Он не хотел этого.

Но Виктория не дала ему выбора. Как не дал выбора и второй мужчина.

Схватив Викторию за запястье, Габриэль дернул ее под душевые струи, одновременно разворачивая ее и швыряя лицом на обшитую медью стенку душа.

Руки Виктории шлепнулись о стену.

— Ты обещала, — проскрежетал он, вода забивала его рот, обжигала глаза, грудь, бедра, каждый дюйм его плоти, который прикоснулся к Виктории. — Ты обещала не касаться меня.

Но она коснулась его.

Она открывала свое тело и принимала его пальцы и член, пока темнота надвигающегося оргазма не исчезла в слепящей вспышке ее наслаждения.

— Я обещала, что не коснусь тебя вчера вечером, — Виктория задыхалась в бьющей воде, вжимаясь в медную стенку, — и не коснулась. Я сдержала свое обещание, Габриэль.

Но она не сдержала своего обещания. Она коснулась его своей страстью и своим наслаждением.

«Я вижу тебя, Габриэль…»

Но она не видела его.

Она не видела мальчика, который просил подаяния, и шлюху, который просил мужчину.

Габриэль мог чувствовать страх Виктории, чуять его над ее желанием — она боялась, когда вошла в ванную. Именно ее страх подсказал ему, что она задумала.

Она задумала освободить ангела. Но он не был ангелом.

Он был безымянным куском дерьма, который хотел большего, посмел больше и заплатил за это.

Габриэль прижался к Виктории, его пальцы окружили мягкость ее плеч, его бедра чашей охватили ее ягодицы, его член во всю длину был зажат в ее расщелине, его и ее волосы цеплялись за них обоих. Он позволил ей ощутить его твердость, его силу.

Ее уязвимость.

— Это то, чего ты хочешь, Виктория? — промурлыкал он. Душ хлестал по его коже.

Виктория повернула голову в профиль к нему, проведя правой щекой по скользкой меди. Вода струилась с его лица, сбегала по ее левой щеке, прилизывая волосы к коже головы, стекала по похожему на раковину уху, по хрупкой шее.

— Да, — сказала она. Все еще не уступая своему страху. — Я хочу, чтобы ты коснулся меня.

Он касался ее прошлой ночью, но этого было недостаточно.

Для нее. Для него.

— Как ты хочешь, чтобы я коснулся тебя, Виктория? — чарующе прошептал он. Зная, как доставить наслаждение; зная, как причинить боль. Он не знал, как любить. Шлюхи не любили. — Ты хочешь, чтобы я коснулся тебя так, как я касался женщин, или ты хочешь, чтобы я коснулся тебя так, как я касался мужчины?

Вода зубцами склеивала ресницы Виктории, стекая по ее щеке.

— А есть разница?

Вокруг них клубился пар.

Навевая воспоминания. Провоцируя.

— Женщины мягче. — Габриэль провел губами по уху Виктории — у нее было маленькое ухо, изящное, бесконечно уязвимое. Оно опаляло его губы; щель между ее ягодицами сжимала его член. — Их легче ранить.

Виктория напрягалась под легким, подозрительно ласковым поцелуем. Ангел, приносящий дары…

— Мужчины тверже, мускулистее. — Габриэль нежно попробовал краешек ее уха, его сердцевину, погрузил внутрь жаркий язык. Вода бежала по его лицу и подбородку, капала на ее плечо. — Им нравится более грубо. Мне быть с тобой грубым, Виктория?