Эмма Беккер - Вкус любви

Знаешь, есть множество других способов чувствовать себя моложе, чем поступать, как подросток. Я могла бы дать тебе все это: возрождение, страсть. И никаких обязательств. Боже мой, я совершенно не понимаю, в какой момент могла тебя потерять. Я была склонна думать, что слишком мила с тобой, но на самом деле — нет. Я никогда не стану упрекать себя ни за это, ни за то, что влюбилась в тебя.

Поэтому единственное, о чем я сегодня прошу, — набраться смелости и позвонить мне завтра. И давай уже объяснимся раз и навсегда. Поскольку у меня нет ни малейшего желания считать тебя ничтожеством, и, как я тебе уже говорила, меня возбуждает лишь тот Месье, которого я знала. Так будь этим Месье, обаятельным, элегантным, ласковым, блистательным, но только не трусом. Это худшая вещь в мире. Мне не нужен трусливый мужчина в моей книге, и я надеюсь, что ты поступил так лишь по неведомым мне обстоятельствам. Видишь, насколько я добра, — думаю, что ты не виноват в своем малодушии.

Сделай это для меня. Оставь мне хотя бы воспоминание о смелом мужчине. Это самое меньшее, на что ты способен, если ждешь от меня книгу. Я считаю, что со своей стороны была очень корректна.

Думаю, в магазине мне в некотором смысле было еще хуже. Мне и так всегда не хватало стимула для подъема в половине восьмого утра в субботу утром, а теперь и вовсе хотелось плакать, стоило подумать об этом долгом-предолгом дне за прилавком, когда единственное, что я могла выдержать, — это одиночество в моей комнате на полуподвальном этаже. И мне совершенно не хотелось ни с кем разговаривать. Как только я открывала рот, мне казалось очевидным, что кто-нибудь обязательно поймет, вспомнит о Месье; я словно всеми порами выделяла из себя этого мужчину, в тысячелетних муках, тогда как прошло всего полторы недели без него. Я думала только об этом, постоянно, воображая самые изощренные способы мести за его молчание. Либо я все стирала из памяти, и Месье возвращался, признаваясь, что сам не знает, почему так поступил. Иногда, составляя букет для энного клиента, посреди груды цветов я поднимала лицо и смотрела в пустоту, в то время как мои руки машинально делали свое дело, и на какую-то долю секунды мне казалось, я видела его высокий силуэт или слышала его голос. Всякий раз, когда мне приходилось пользоваться секатором, я рисковала остаться без пальцев, и все девчонки вокруг меня считали, что я выгляжу ужасно, но не осмеливались о том сказать.

Это было в тот мрачный период, когда Месье перестал мне отвечать, независимо от характера сообщений, посылаемых мной. Я сходила с ума, поступая вопреки всякой логике, позабыв обо всем, что мне было известно о психологии мужчин. Если вдруг решала притвориться, что закончила наше общение, уже через пару дней приходила в ужас при мысли: Месье может подумать, что я его больше не люблю. И тогда начинала лихорадочно набирать сообщение, ненавидя себя всей душой, думая, что смогу обмануть его своими разговорами о сексе, но от моих слов за версту несло печалью и противоречивостью. И пока я безуспешно боролась с историей, о которой по-прежнему никто не должен был узнать, приходилось притворяться перед Андреа (он же становился мне все менее интересным) и перед своей семьей тоже. Объяснять матери, что мое плохое настроение связано с этой нескончаемой студенческой забастовкой. Находить предлоги, чтобы не ехать к моей тете, где меня неотступно преследовали воспоминания о том дне рождения. Осознание того, что мой дядя знает Месье, пятнадцать лет работал с ним бок о бок, мешало мне смотреть на него, не видя Месье.

Я делала вид, что выгляжу расстроенной, когда Андреа отменял наше очередное свидание, и изображала бурный восторг, когда назначал другое. Вымучивала из себя нежные сообщения, чтобы он ни о чем не догадался. Когда мы занимались любовью, я думала только о своем мобильном, лежащем на прикроватном столике. Скрывала свое разбитое сердце от всех этих людей, словно постыдную болезнь.

Иногда, сидя в машине с матерью, я чувствовала, как признание медленно поднимается к горлу огромным комом, который я никак не могла проглотить. Я была готова вынуть из груди этот неимоверный груз, думая, что, в конце концов, мне больше ничего не оставалось, ничего хуже быть уже не могло, даже если она рассердится, даже если пригрозит поговорить с ним или с Филиппом. Нужно, чтобы хоть кто-нибудь знал. Чтобы кто-то другой убедился, какой он плохой, а я, несмотря на все мои недостатки, этого не заслуживаю.

Я уже представляла, как пошлю все к черту: и это грандиозное издание Мандьярга, которому нечего делать в моей комнате, и ту среду, когда моя мать думала, что я играю в покер у Тимоте, в то время как Месье щупал меня в клинике, и все те дни, когда тайком удирала из дому с сумкой, набитой едой и бельем.

Но всякий раз я в последний момент останавливалась. Я делала над собой еще одно усилие, чтобы проглотить это признание, которое обязательно причинит ей боль, и, когда мать снова смотрела на меня, я старалась принять безразличный либо даже радостный вид. Эти улыбки буквально разрывали мне душу. Я возвращалась в свою маленькую комнату, где простыни, нетронутые с момента встречи с Месье, еще носили следы моей катастрофы, к своему безнадежно молчащему мобильному, по-прежнему пустому почтовому ящику. Я жила в музее славы Месье. А время продолжало идти.

Я также ненавидела моменты одиночества за то, что меня одолевали вопросы без ответов. Я до изнеможения (словно имелся хоть малейший шанс однажды узнать правду) вспоминала факты, которые позволили бы мне понять, почему в один прекрасный день Месье замолчал. Что его к этому побудило. И насколько предоставленные им объяснения были приемлемы, или же он выдумал их от начала до конца. Я буквально рвала на себе волосы, не зная, с какого конца подступиться к Месье, как понять, солгал он мне или нет, и если да, то в каких целях. Когда одна часть меня пыталась поверить в то, что он сбежал, чтобы защититься, другая цеплялась за жалкое предположение: он, возможно, был всего лишь подонком, обожающим испытывать свою слабеющую власть на беззащитной девчонке. Это было одновременно ужасно и досадно — понять, что я попалась в такую грубую ловушку и что ключ к разгадке ясен как день: Месье просто все надоело. А когда ему это надоело, он пропал.

Я без устали повторяла Бабетте: «Я должна была это предвидеть. Я должна была почувствовать, что все будет непросто».

И Бабетта, знавшая это с самого начала, с моих первых хихиканий над фривольными речами Месье, ни разу не осмелилась дополнить словами свои протяжные одобрительные вздохи. Да, собственно, о чем тут было говорить? Надо мной имел право насмехаться целый мир. Смех был бы здесь вполне логичен.