Филе пятнистого оленя - Ольга Ланская

художественную суету и истерию, ровным счетом ничего не стоили. И оценки их творчеству выносило не высокое жюри престижного кинофестиваля, а кассирша, точно знающая, кто и сколько получит. Таковы уж будни кинематографа.

В общем, я вопреки всем законам эволюции прошла в своем сознании обратный путь. И жизнь моя, казавшаяся яркой, цветной, наполненной музыкой и веселыми голосами, превратилась вдруг в черно-белую, плохо отснятую картину времен Великого немого. И дни понеслись в ускоренном темпе под дурковатый мотивчик.

…Это был суетливейший из всех студийных вечеров — потому что предрождественский. А еще был день выплат, и на наш особняк налетали периодически стаи работников киноискусства с опустевшими карманами, жаждущих закупать красную икру к празднику и нуждающихся в средствах. Бухгалтерши едва успевали отбиваться от них, голодных и требовательных, невыносимых почти. Весь день в коридоре дрожал звонок и хлопали двери, и я, открывая приветливо вновь прибывшим, видела лица, которые уже успела забыть, так давно они не появлялись.

В монтажной дым стоял коромыслом. Фильм, запланированный к сдаче в начале января, так и не был смонтирован — обычное дело. И, как всегда в суете, из-под носа пропадали кассеты, стирались куски пленки, музыка ложилась не туда и не так, опрокидывались на коврик полные пепельницы, а редактор картины все время сморкался и терял очки. И заявлял капризно время от времени: «Не нравится мне что-то то место на семнадцатой минуте — ну, тот синхрон о бальзамировании Ленина с перебивками. Нет в кадре загадки какой-то, недосказанности, что ли… Придумайте-ка мне загадку — может, в затемнение уйти?.. Ну, как вам, а? Темнота, мрак, смерть…»

Выпивались литры кофе, один из самых старых наших режиссеров, пекущийся о своем здоровье, все время требовал разогревать себе бульон, и на кухне стоял густой аромат жирной курицы, приготовленной с морковью и укропом. У проголодавшихся водителей, сбившихся в кучку за столом и питающихся никотином, сводило скулы от этого запаха — но курица была режиссерской, а стало быть, неприкосновенной. И призрак ее дымящийся, казалось, витал под потолком на не приспособленных к полету куриных крыльях.

Деда Мороза заменил Гриня, посланный нашим шефом за общим подарком персоналу, — привез гигантский ящик, кишащий еще живыми карпами, приобретенными в подмосковном рыбном хозяйстве. Каждый работник студии обязан был иметь на рождественском столе запеченную в тесте рыбину — и весь праздник воздавать хвалы заботливому начальству. Около ящика тут же возникло тихое сумасшествие, и в конечном итоге на самом его дне осталось лишь несколько чешуек, зеркальными осколками застывших в вонючих лужицах воды.

А потом все прекратилось. Смолкло вдруг так внезапно, что мне показалось, что я потеряла слух. И я закрыла дверь за уставшей бухгалтершей, вслед за которой, казалось, рассыпалась по полу шелуха ненужных уже цифр. Помахала в окно оператору, который, уходя в темноту, покачивался — словно на ходулях шел. Послала воздушный поцелуй шефу, усаживаемому в машину предупредительным Гриней. А на Гринино непристойное высовывание языка в ответ укоризненно покачала головой.

В монтажной тоже все успокоилось. Главный монтажер, мой непосредственный начальник, по просьбе зрителей с присущей ему терпимостью проматывал взад-вперед пленку в поисках куда-то подевавшихся кадров — а найдя их, нажимал на красную кнопку, увековечивая гениальность мысли. Обернулся, когда я скрипнула дверью, и сделал страшные глаза, и тут же вновь нагнулся к клавиатуре. Словно бы вопль режиссерский: «Я не могу сосредоточиться! Толя, перестань ерзать!.. Твоя тень меня отвлекает!..» — не к нему относился.

И я усмехнулась, думая, как все это мне знакомо, и прикрыла тихонько дверь, повесив на ручку предупредительную табличку: «Не орать! Идет запись текста!» Изготовленную нашим остроумным художником в черно-желтых тонах и усиливающую предупреждение значком радиации — словно бы проникновение в комнату было ничуть не менее опасно, чем в сердце ядерного реактора.

И вернулась на свое новое место, в опустевшую уже главную комнату. Взвизгнул недовольно стул, придвигаемый к столу, и зажигалка чиркнула как-то особенно громко, вспыхнула и погасла, словно саму себя напугав. И я сидела, поглядывая на успокоившийся уже телефон, и думала, не набрать ли мне кому. И отвернулась от него разочарованно, вспоминая вдруг, что разговаривать мне не с кем, никто меня не ждет. Растеряла я своих поклонников за последнее время — лопнула нитка, удерживающая бусинки вокруг моей шеи, сделав ее голой и незащищенной какой-то. Словно призывающей удавиться от тоски. Прямо по-блоковски — «Ску-у-у-чно…».

И вздрогнула, когда в ответ на мои мысли раздался звонок, такой неожиданный, троекратный, веселый почему-то. И автоматически обернулась на телефон, не сразу еще поняв, что это не его голос, не телефонный, что это пришел кто-то. Явился в гости на ночь глядя — какая-то заблудшая и тоже одинокая душа.

Он был мне незнаком, этот мужчина, стоявший за дверью. Он вовсе не был похож на заблудшего и одинокого. Он принес с собой какой-то особенный запах. Тонкий, уловимый едва и дико приятный — наверное, дорогущая туалетная вода, смешанная с декабрьским холодом и ароматом хорошего табака. Он, этот человек, так странно смотрелся в обшарпанном нашем коридоре, на фоне масляно-черных дверей, и замусоренный пол под его замшевыми ботинками выглядел как-то нелепо. Кощунственно почти.

Здесь много бывало народу, самого разного, начиная от ассистентов всех мастей в замусоленных пуховиках, заканчивая солидными кинодеятелями. Но этого мужчину я видела впервые, и мне показалось почему-то, что он скорее всего ошибся дверью — такому, как он, нечего было делать в нашей дыре. Он органично вписался бы в интерьер какого-нибудь шикарного ресторана или гостиницы, «Метрополя» или «Балчуга», — а в этом его светлом пальто даже заходить к нам, по-моему, было опасно. Не стоило бы, во избежание загрязнения.

— Простите, вы к кому?

Мой голос таким хриплым был, чужим, холодным почему-то. А его глаза смотрели весело, брызгая зеленью мне на лицо, и на тело, и на ноги, откровенно и освежающе, заставляли ежиться отчего-то.

— Вообще-то к Степанкину — мы с ним договаривались встретиться в семь…

У меня не было особенного секретарского опыта, и я не знала, что нужно делать в таких случаях. Ну не могла же я сказать, в самом деле, что шеф, видимо, забыл совершенно о встрече или перепутал время, что на него похоже, и скорее всего уже находится на полпути к загородному дому, и не собирается возвращаться. И я промычала что-то неопределенное, рискуя прослыть слабоумной, и махнула рукой, показывая, чтобы он проходил в комнату, чтобы не стоял в коридоре.

И пошла за ним следом, перебирая судорожно в голове фразы,