Бель де Жур - Интимный дневник. Записки Лондонской проститутки

—   Что это там за звук такой, слышите? — спросил один из них вчера днем, отвлекшись от вдумчивого изучения трещины на кафельной плитке (спешу добавить, причиной этой трещины был, к несчастью, он сам, случайно, конеч­но, во время установки новой посудомоечной машины и в то самое время, когда одна из моих пышнотелых соседок решила заняться ежедневным бегом на месте).

—   Не знаю, — ответила я, оторвавшись от газеты. — Ско­рей всего, морозильник. Я выросла вместе с этим перио­дически возникающим и замолкающим звуком, он дей­ствовал на меня так, словно в квартире поселился жизне­радостный сверчок, я привыкла к нему и звук его находила даже каким-то уютным и успокаивающим.

Он открыл дверцу морозилки.

—  Господи, да что же это... когда в последний раз вы ее размораживали?

Размораживала? А разве он не сам размораживается, если его оставить на достаточно долгое время, как старые галоши в чулане — «пусть полежат, когда-нибудь да пригодятся»?

—  Мне кажется, я его вообще никогда в жизни не раз­мораживала.

Он внимательно обследовал внутренний ландшафт мо­розилки, напоминающий снежную пустыню, в которой лежали покрытые иголками инея буханка хлеба и несколь­ко бутылок водки, похожих на древнеегипетские мумии.

—  Вы хоть понимаете, что нарастающий здесь лед дела­ет ее негерметичной?

Чего-чего?

—  Что вы сказали?

—  Дверка плохо закрывается. И этот звук означает, что морозилка постоянно пытается компенсировать утечку воздуха, который просачивается через щель.

Да нет, постоянный сквозняк у меня на кухне совсем не поэтому.

—  Надеюсь, это не означает, что я должна покупать но­вую морозильную камеру?

—  Нет, не означает.

—  И я надеюсь, что разморозка холодильников — это часть вашей работы.

—  Нет, не часть.

Очень жаль, что квартирная хозяйка не гарантирует за­мену бытовых приборов. Надо обязательно повниматель­ней почитать контракт, когда придет время его возобнов­лять. Так вот, вооружившись полотенцами, ножом и тази­ком, словом, всем, что оказалось под рукой, я предприняла атаку на ледяные торосы, покрывшие внутренность моей морозилки, как какой-нибудь бесстрашный полярный ис­следователь или сумасшедший маньяк из ближайшего при­города с кайлом в руках, в то время как мастер на все руки распивал мои чаи, с видимым удовольствием заедая всякими сладостями и вкусностями и почитывая самые пикантные материалы в самой известной в стране газете. А кафельная плитка как была вся в трещинах, так и оста­лась.

vendredi, к 20 fevrier

А-2 приобрел себе каучуковую любовницу и теперь столь доволен и счастлив со своим идолом, что стал проявлять активную заботу и о моем благополучии. Я делаю все, что могу, чтобы не сказать ему прямо, что если то, что он хочет предложить мне, пахнет взрывом на фабрике рези­новых изделий, то я пас, большое спасибо.

Мы встретились за чашечкой кофе, чтобы заодно по­смотреть, кто у нас в городе красивый мужчина. Или, скорее, это он хотел поискать для меня какого-нибудь красавчика, а я делала все от меня зависящее, чтобы не допустить с его стороны низкого сводничества.

—  Посмотри мне через левое плечо, — шипит А-2, и я послушно смотрю ему через левое плечо.—Да не смотри ты на него прямо в упор Просто взгляни и отвернись.

Что происходит? Где мы находимся? Детский сад, что ли? Хочешь меня поцеловать? Поставь галочку «да» или «нет».

—   Ты теперь похож на мою маму, — фыркнула я. — Да и вообще, он совсем маленького роста.

—   Да откуда ты знаешь? Он же сидит.

—   Ну, уж тут поверь моему опыту, у меня глаз наме­танный.

На нем голубая рубашка, застегнутая на все пуговицы и заправленная в штаны, подтянутые на поясе слишком высоко.

—   И вообще, у него такое лицо, будто он ничего, кроме романов Патрика О'Брайана не читает.

—   Перестань надо мной издеваться. — А-2 явно за свои­ми каучуковыми деревьями не видит леса. — И к тому же нельзя ведь отвергать человека оттого только, что у него другие вкусы, нет, даже не за вкусы, а всего лишь за пред­положения о его вкусах.

—   Отвергала, отвергаю и буду отвергать.

Через несколько минут, когда мы уже перешли к шо­коладному мороженому, он высмотрел еще одного кра­савца.

—  Посмотри, слева от тебя. Высокий. Читает.

Гляжу. Ну да, похоже, ноги у него под столом длинню­щие, как только умещаются. Читает какой-то роман, пого­дите-ка, ну да, «Реквием по мечте».

—  Ничего, — задумчиво ответила я. Но постойте-ка... нет. — Отставить, он курит, так что не пойдет.

—  Но раньше ведь у тебя были парни, которые курят.

—   Что было, то прошло. А если уж иметь дорогое и бесполезное хобби, я бы предпочла, чтобы это были лыжи. Или еще лучше, желание покупать и дарить мне дорогие безделушки.

—   Если ты и дальше будешь так себя вести, к старости точно останешься одна.

И это говорит человек, который однажды мне жаловался: когда ему было двадцать три, он целых полгода ни с кем не спал и поэтому считал, что жизнь его кончена. Это говорит человек, который до сих пор вожделеет к своей первой возлюбленной, которую не видел с семнадцатилетнего воз­раста. С такими друзьями — кому нужны родственники?

Я насмешливо улыбнулась.

То есть период престарелой умудренности у меня уже миновал? и кроме того, тебе не стоит забывать, мой по­крытый тальком дружок, все мы умираем в одиночку.

samedi, le 21 fevrier

У меня клиент, с которым я уже дважды встречалась. Мркественное лицо, широкие скулы, прозрачные, водяни­стые глаза и ресницы, которым позавидует любая красави­ца. Шикарный мужчина, настоящий красавец, мужествен­ный, благородный. Умный. Мы говорим про книги, он работает каким-то там инженером и терпеть не может свою работу, и мы разговариваем про театр, про фильмы.

Я в восторге от Бена Кинсли, Энтони Шера. Он снисхо­дительно улыбается. Понятия не имею, почему он не же­нат. Может, ему просто нравится быть одному?

Я вышла из дома и пошла в сторону реки, надеясь пой­мать такси. На пути к стоянке проходила мимо станции метро, где сидел какой-то безногий и просил милостыню.

—  Подайте инвалиду безногому, подайте инвалиду убо­гому, — скулил он тоненьким голосом.

Я почувствовала, как по бедру у меня с внутренней стороны побежала вниз капелька пота. Потом капелька докатилась до того места, где начинается чулок, и впита­лась в него, растворилась. Через минуту безногий снова затянул свою песню.

—  Подайте инвалиду безногому, подайте инвалиду убо­гому.

Голос его пел уныло и скучно, то есть он не просто произносил слова, он действительно выпевал их, стараясь попасть в ритм шагов проходящих мимо прохожих.