Преданная (СИ) - Акулова Мария

Ругаюсь про себя, а потом набираю брата и стараюсь звучать бодро:

– Может ты в кафе пока посидишь, Владь? Я освобожусь и подъеду. У вас там тоже дождь?

– Да, как из ведра. Я у подъезда стоял, придурошная какая-то приебалась. У тебя нормальных соседей вообще нет?

Стону про себя.

К сожалению, я никого не знаю. Даже ключ некому было оставить. Правда я-то думала справлюсь с поручением Тарнавского быстро. А в реальности только сорок минут ждала открытия химчистки, потом еще столько же – пока костюм Тарнавскому упакуют. Понятия не имела, что отвечать на дебильные вопросы, которые задавать нужно не мне. Я-то откуда знаю, почему господин Тарнавский решил забрать без осмотра?

Я вообще о нем с каждым днем хочу знать все меньше.

– Владик, сядь в кафе. Подожди меня, пожалуйста. Я… Недолго, – обещаю, хотя вообще уже не знаю, когда буду дома, и скидываю.

Мне осталось просто занести костюм на указанный Тарнавским адрес (подозреваю, это его квартира), но сколько времени на это закладывать – известно только Богу.

Снова смотрю на карту, определяюсь с направлением. Прячу мокрый телефон в карман. Убираю за ухо влажную прядь волос. Стараюсь не обращать внимание на то, что ноги мокрые.

Просто сделать и забыть.

Сделать и забыть.

Перебегаю через дорогу и держу курс на красивые высотки, которые очень выделяются на фоне низкой окружающей их застройки.

Конверт я так и не нашла. Что в ресторане, где мы с Лизой ужинали, что в баре, где потом пили, меня послали. Конфиденциальность клиентов для бизнеса всегда выше, чем невнятный лепет девчушки, которая даже толком объяснить не может, что именно пропало из ее сумки.

Будь я наглее и безрассуднее, может быть ткнула в нос своей корочкой. Но только кто сказал, что корочка помощницы судьи способна решить хотя бы какую-то проблему? С моим счастьем – скорее создать.

Лиза мне не пишет и не звонит. Я ей тоже. Возможно, теперь уже она решила, что я провинилась и должна извиниться. А может быть цель нашей дружбы достигнута – конверт у ее отца.

Только дело в том, что он-то на связь со мной не выходил. А получи он компромат от себя от дочери – вопросы непременно возникли бы. Поэтому я по-прежнему в замешательстве, граничащем с отчаяньем.

Надеялась хотя бы эти выходные чуточку пожить – встретиться с Владиком, выдохнуть, переключиться. В итоге мокрая и злая ищу нужный мне дом.

Стоя на улице, уговариваю консьержа меня пустить.

Оказавшись в тепле просторного светлого холла современной высотки даже на диванчик садиться не хочу – промочу весь. Кладу на него плотный чехол с костюмом. Пишу Тарнавскому: «Я внизу. Вы спуститесь?».

Ответный приказ: «Поднимайся» злит. И снова внутренний бунт заканчивается смирением.

Мне он не звонит – набирает консьержа. И уже он проводит меня до лифтов. Прикладывает брелок. Жмет на тринадцатый этаж.

Я давлю из себя:

– Спасибо, – а он в ответ даже не кивает.

Считаю вместе с лифтом этажи, чтобы успокоиться.

Быстро нахожу квартиру.

Я бы, может, медлила, но в спину толкает знание, что под куда более скромным подъездом меня ждет Владик.

Мой хороший, добрый, улыбчивый, теплый старший брат. Не то, что…

После нажатия на звонок я почти сразу слышу внутри квартиры движение. Как бы ни хотела сказать, что безразлична, но грядущая встреча покрывает холодную и все еще влажную кожу мурашками.

К бедру липнет ткань летнего платья.

Я слышу его голос, но слов не разбираю. Отступаю под щелчки замка.

Тарнавский толкает дверь, я от неожиданности давлюсь воздухом.

Кашляю, а он тем временем натягивает на голый торс футболку.

Скольжу растерянным взглядом по босым мужским стопах, свободным серым штанам. Задеваю полоску темных волос и выраженные косые мышцы прежде, чем их прикроет футболка. Оторвавшись, силой тяну себя вверх к небритому подбородку.

Смаргиваю. Это не помогает. Смаргиваю еще раз.

Он тоже смотрит и дает расцвести на своих губах улыбке. Я уверена, что издевается. Не понимаю, за что.

Приподнимаю и протягиваю мужчине его заказ.

Даже порог переступать не буду. Стараюсь не смотреть за плечи. Мне не должно быть это интересно.

– Почему так долго, Юля? – Его претензия больно-больно задевает. Первое желание тут же броситься с оправданиями умудряюсь сдержать. Слегка встряхиваю чехлом.

Возьмите, блять, пожалуйста…

Но Тарнавский не берет, а смотрит на меня. Смущает. Злит. На части рвет. Я снова утопаю сразу и в стыде, и в ненависти к нему.

Кипятком ошпаривает с ног до головы, когда слышу за его спиной глухой удар. Как будто что-то упало на ковер. Дальше – женский смех.

Понимаю, что в квартире он не один. Становится душно. Неловко. Ревнивый женский взгляд тут же выхватывает туфли и сумочку.

Тарнавский в это время покашливает в кулак. Смотрю в его довольное лицо. Тошнит.

– Возьмите, пожалуйста. У меня много дел. Я спешу.

На сей раз он, как ни странно, слушается.

Я избавляюсь от тяжести вешалки. Веду ладонями по платью. Хочу развернуться и сбежать. Не только отсюда, но и от мыслей. Но на первом же движении тормозит:

– Сейчас прикину еще. Подожди.

Мужчина разворачивается, делает несколько шагов вглубь квартиры, оглядывается.

Я даже не могу волноваться из-за того, каким взглядом его провожаю.

Может быть с конвертом – это вовсе не мой промах, а божье провидение? Может быть Тарнавский просто заслужил, чтобы его вот так наказали?

Разве человек, так по-скотски относящийся к другим, имеет право на лояльность к себе?

– В гостиной подожди, Юля Александровна. Я, к сожалению, взглядом не испепеляюсь. Несколько человек уже пробовали.

Он отворачивается и продолжает свой путь. Я же продолжаю свой дурацкий полупротест.

Не буду я идти в его гостиную. Ступаю в коридор. Прикрываю дверь. Обнимаю себя руками, чувствуя, что из-за мокрой одежды и волос подмерзаю.

Так хочется в горячий душ… Так хочется переодеться… Так хочется сбежать…

Но терпи, Юля. Скоро. Сейчас здесь закончишь. Домой вернешься. Там чай. Брат.

Смотрю себе под ноги и усиленно стараюсь не крутить головой. Ничего не подмечать. Не подкрысивать. Еще бы уши заткнуть… И не залипать на небрежно сброшенных золотистых босоножках на шпильке. Интуиция подсказывает, что это не Ленины. А чьи..? Да знать не хочу.

Он меняет телок, как перчатки. И меня не против был бы сделать одной из.

В спальне шелестит ткань, а еще разговор. Я снова слышу смех – мужской и женский.

Ненавижу его адски за то, что убил образ моего идеального мужчины. Из него осталась только внешность. Улыбка. Фантазии. Да и то…

Я могу за пять минут перемерить весь свой летний гардероб, а он на один жалкий костюм тратит минут десять.

Выходит не в нём, а снова в домашнем. В руках – чехол.

Видит меня у двери, вздергивает бровь. Мол, какого хуя тут стоишь? Я же щедро предложил умостить задницу на диване…

Но я знаю, что ему похрен, стою я, сижу или лежу. Лишь бы мелкие задачки исполняла.

Судья медленно, как будто издеваясь над моим бессмысленным «я спешу», подходит. Останавливается в шаге. Рассматривает снова…

– Мокрая почему?

Ехидное: «там вообще-то дождь. Вы так увлеченно трахались, что даже не заметили?» оставляю при себе.

– Потом обливалась, задание ответственное.

В ответ получаю усмешку.

– Похоже на тебя, – и замечание, которое стоило бы тут же забыть. А я запомню. И буду думать: похвалил или обругал.

– Я могу идти? – Спрашиваю, отталкиваясь ягодицами от полки, к которой успела прислониться.

Отступаю и берусь за ручку. Мне не нужна ни благодарность, ни слова на прощание.

Можно сделать так же, как сделал консьерж? Просто посадите меня в лифт и идите нахуй.

– К сожалению, нет, Юля. Я померил, посмотрел – хуево сделали. Нужно назад отвезти. Пусть позвонят мне, я объясню, что именно.

Тарнавский протягивает вешалку назад. Я… В ахуе.