Леопольд Захер-Мазох - Сочинения

– Я полагал, что вы еще в деревне, – сказал Огинский, идя навстречу своему гостю.

– Мы вернулись вчера, – ответил патер. – Граф заскучал.

– А знаете ли вы, что моя Анюта уже окончила курс в пансионе?

– Неужели? Следовательно, она уже не ребенок, а взрослая барышня. Где же она? Как бы мне хотелось ее увидеть!

– Она гуляет в саду со своими подругами. Хотите, я позову ее?

– Нет, не надо, я сам пойду к ней.

Патер Глинский надел шляпу с широкими полями и отправился в сад, где застал девушек за игрою в волан. Анюта подбежала к нему и обняла за шею.

– Как вам не стыдно, ведь вы уже не ребенок! – шутя, заметил ей иезуит, с видом знатока любуясь расцветающей красотою.

– Что ж за беда? Я вас люблю по-прежнему! Поиграйте с нами в жмурки!

– Помилуйте! Это неприлично моему сану!

– Вот увидите, как это будет весело.

Шалуньи подхватили патера под руки, отняли у него шляпу и трость, завязали ему глаза носовым платком и с громким смехом начали скакать вокруг него. Напрасно злополучный иезуит старался поймать одну из них; кончилось тем, что он, выбившись из сил, обхватил руками Анютиного пони. Проказницы были в восторге. Они посадили патера верхом на лошадку и торжественным маршем двинулись по аллеям.

VIII. Красный кабачок

Утром, когда Елена осторожно вошла в спальню к Эмме, та уже проснулась. Ее роскошные волосы раскинулись по подушке, окружив прелестное личико золотистым ореолом.

– Мне хочется еще полежать… я устала, – проговорила красавица, щуря глазки.

– Понежьтесь, милая барышня, приберегите свои силы для нынешнего вечера, – ответила старуха и таинственно прибавила. – К нам опять приходила еврейка. Она просит вас пожаловать в Красный кабачок.

– Сегодня вечером?

– Да, часов в десять.

– Хорошо.

Утром заезжал Казимир Ядевский, но его не приняли. После обеда Эмма вышла со двора вместе с Еленой, внимательно осмотрела вход в таинственный кабачок и попросила свою мнимую тетушку указать ей, где дом купца Сергича.

– Отдайте ему эту записку, – сказала девушка своей спутнице, когда они подошли к дому, – я подожду вас здесь, на тротуаре.

Поздно вечером Эмма, закутанная с головы до ног, отправилась без провожатой в дом Сергича. Купец принял ее в маленькой комнатке с закрытыми ставнями: почтительно поцеловал руку, усадил на диван и, стоя, стал ожидать приказаний.

– Знаете ли вы, зачем я сюда пришла? – спросила Эмма.

– Я знаю все, сударыня, и готов служить вам по мере сил и возможности.

– Мне придется довольно часто бывать у вас, не вызовет ли это подозрений?

– Ни в коем случае. Я попечитель братства Сердца Господня, и меня нередко посещают знатные дамы.

– Посланные мною вещи здесь?

– Точно так.

– Позвольте мне переодеться.

Не прошло и четверти часа, как из дома купца Сергича вышел стройный красивый юноша в венгерке из темно-синего сукна, высоких сапогах и меховой шапочке. На плечи его была накинута шинель, в кармане лежал заряженный револьвер. Эмма превратилась в мужчину, словно бабочка, стряхнувшая золотистую пыль со своих крылышек.

Улица, на которой стоял Красный кабачок, была плохо освещена.

Девушка осторожно отворила калитку, вошла во двор и, приложив два пальца к губам, тихонько свистнула. К ней тут же выбежала хозяйка кабачка, Рахиль, и шепнула ей на ухо:

– Он уже здесь.

– Господин Пиктурно?

– Да… Поговорите с ним.

– Прежде чем принести его в жертву, я попробую обратить его на путь истинный.

– Напрасный труд, этот человек должен погибнуть… Я сумею лучше вас устроить это дело. Мальчик влюблен в меня по уши и готов повиноваться мне беспрекословно, – прибавила еврейка, уходя обратно в кабачок. Эмма заглянула в окно.

Ее глазам предстала обширная комната с почерневшими стенами, на которых были развешаны плохие гравюры. Широкая выручка да несколько столов и скамеек составляли всю ее меблировку. В углу за печкой сидел молодой человек лет двадцати и, по-видимому, дремал. Это был Юрий, один из самых ревностных помощников содержательницы кабачка. Перед выручкой, развалясь в старом ободранном кресле, сидел юноша с вьющимися черными волосами и не спускал глаз с прекрасной еврейки. Это был Владислав Пиктурно, студент Киевского университета, сын богатого польского землевладельца. Судя по наружности, он был человек робкий, застенчивый, даже апатичный.

Дверь медленно отворилась и на пороге показалась Эмма – Рахиль бросилась к ней навстречу.

– Пожалуйте, барин, – сказала она. – Что прикажете подать, рюмку вина или коньяку?

– Коньяку, – отвечала Эмма, садясь на скамейку у одного из столов.

– Кто это? – спросил Пиктурно у еврейки.

– Не знаю, – ответила она, – он никогда не бывал здесь.

– Ты лжешь! Это один из твоих обожателей… Как его зовут?

– Откуда же я знаю? Спросите у него сами.

– Вы, вероятно, студент здешнего университета? – обратился Пиктурно к мнимому молодому человеку.

– Нет, я в Киеве только проездом.

– Вы едете в Одессу?

– Да, в Одессу.

Наступила довольно продолжительная пауза. Рахиль собрала пустые бутылки и грязные стаканы и вышла из комнаты.

– Прелесть, что за женщина, не правда ли? – подмигнул студент в направлении двери.

– Эта еврейка?

– Ну да!

– Я совершенно равнодушно отношусь к женщинам, они мне давно надоели!

– Понимаю! Но времена Онегина и Печорин уже прошли. Наше поколение смотрит на женщин иначе и признает их созданиями низшей организации по сравнению с мужчинами.

– Вы забываете, что между женщинами есть своего рода хищницы, готовые растерзать вас с улыбкой на устах.

– Положим, что и так, но мы живем, любим и наслаждаемся жизнью, не помышляя о таких ужасных последствиях.

– Ну, стоит ли ради этого жить на свете?

– Заметно, что вы начитались Трентовского<$FПольский Шопенгауэр. (Примечание автора.)>.

– Я и в руки не брал ни одного из его сочинений.

– Почему же вы, в ваши годы, с таким равнодушием, даже с таким презрением относитесь к жизни?

– Потому что сознаю все ее ничтожество, – отвечала Эмма, – и вижу в ней лишь временное и утомительное странствование, нечто вроде чистилища. Назовите мне хоть одно наслаждение, которое не окупалось бы потом кровью или слезами нашего ближнего? Куда ни посмотришь – везде кража, насилие, рабство, убийство!

Вот почему я возненавидел жизнь и отрекся от ее радостей.

– С такими воззрениями вам бы следовало стать попом или монахом! – захохотал Пиктурно. – Но здесь не место для проповеди, и вы не измените моего образа мыслей… Эй, Рахиль, подайте сюда бутылку вина!.. Позвольте предложить вам стаканчик венгерского? – обратился он к своему собеседнику.