Донасьен Альфонс Франсуа де Сад - Жюльетта

– Потому что сам процесс сильнейшим образом действует на нервную систему, я уже говорил об этом, и об этом свидетельствует моя недавняя эрекция, – отвечал Дорваль. – Это чрезвычайно возбуждает меня, хотя я очень богат, но независимо от моего богатства я устроен как и любой другой человек. К этому могу добавить, что я имею не более того, что мне необходимо, а иметь необходимое не означает быть богатым. Воровство позволяет мне получать больше, наполнить чашу до краев. Однако повторяю; мы счастливы совсем не удовлетворением своих элементарных потребностей – счастье в том, чтобы иметь возможность и власть утолить наши маленькие, но ненасытные прихоти, которые безграничны. Нельзя назвать счастливым того, кто имеет лишь самое необходимое, – он попросту бедняк.

Приближалась ночь, мы снова понадобились Дорвалю, который предвкушал новый сладострастный спектакль, и предстоящее предприятие требовало полного сосредоточения.

– Бросьте этих германцев в карету, – приказал Дорваль одному из своих наймитов, человеку, знавшему, что делать в таких случаях, – и увезите подальше отсюда. Они не проснутся, так что разденьте их и положите голыми где-нибудь на улице. Пусть Бог сам позаботится о своих неразумных чадах.

– Господин! – вскричала я. – К чему такая изощренная жестокость?

– Ты так считаешь? Но это не совсем так. Они удовлетворили мои желания, другого я от них и не требовал, так что теперь прикажешь мне с ними делать? Поэтому отдадим их на волю провидения, в конце концов, все в его власти. Если Природа заинтересована в этой парочке, будьте уверены – они не погибнут, а если нет… – и Дорваль, улыбаясь, развел руками.

– Но ведь это вы обрекаете их на гибель.

– Я? Я только действую заодно с Природой: я довожу дело до определенной черты, где останавливаюсь, а дальше её всемогущая рука делает остальное. Им ещё повезло, что с ними не поступили хуже, хотя, впрочем, может быть, следовало…

Приказ Дорваля был выполнен незамедлительно: спящих глубоким сном бедняг-немцев отнесли в карету и увезли. Как мы узнали позже, с ними случилось следующее: их сбросили в глухой аллее возле бульвара, а на следующее утро в полиции, когда стало ясно, что ни один не может толком объяснить происшедшее, их отпустили.

Когда немцев увезли, Дорваль дал нам ровно четвертую часть того, что было у них взято, затем вышел из комнаты. Фатима предупредила меня, что нас ожидает ещё один неприятный и довольно опасный эпизод, она не знала в точности, в чем он будет заключаться, но была уверена, что ничего страшного с нами не случится. Едва она успела шепотом сообщить мне это, как на пороге появилась женщина и приказала нам следовать за ней; мы повиновались, и, поднявшись по нескольким лестницам и пройдя по длинным коридорам в самой верхней части дома, она втолкнула нас в темную комнату, где до прихода Дорваля мы ничего не видели вокруг себя.

Вскоре пришел Дорваль. Его сопровождали два огромных усатых типа очень мрачного вида, они держали в руках свечи, которые вырывали из темноты необычную обстановку комнаты. В тот момент, когда за ними на засов закрылась дверь, мой взгляд упал на сооружение, похожее на эшафот, в дальнем углу комнаты. На нем стояли две виселицы, под ними лежало оборудование, необходимое для повешения.

Дорваль заговорил грубым голосом:

– Итак, негодницы, сейчас вы будете наказаны за свои преступления. Это произойдет здесь. – Он уселся в большое кресло и велел своим прислужникам снять с нас все до последней тряпки. – Да, да, и чулки и туфли тоже. Все.

Снятую одежду бросили в кучу к его ногам. Он переворошил её и взял все деньги, какие нашел в наших карманах, потом, скатав одежду в сверток, выбросил её в окно.

Лицо его было бесстрастным, голос флегматичным. Как будто про себя, но не спуская с нас глаз, он проворчал:

– Это тряпьё больше им не понадобится. Приготовьте для них по савану, а гробы у меня уже есть.

Откуда-то из-за эшафота один из помощников Дорваля действительно вытащил два гроба и поставил их рядышком.

– Дело в том, – начал Дорваль, – что сегодня в этом самом месте, а именно – в моём доме, вы двое самым наглым образом украли у двух добропорядочных людей драгоценности и золото, это достоверный факт, и тем не менее, я вас спрашиваю: «Вы признаете себя виновными в этом преступлении?»

– Мы виновны, мой господин, – покорно отвечала Фатима. Я не смогла вымолвить ни слова. Его речь была так ужасна и неожиданна, что я начала думать, что теряю рассудок.

– Раз вы признались в своем преступлении, – заключил Дорваль, – дальнейшие формальности ни к чему, однако я должен получить полное признание. Итак, Жюльетта, – продолжал предатель, обращаясь ко мне, – ты признаешь свою вину в их смерти, признаешь, что нынче ночью бесчеловечно, без одежды, выбросила их на улицу?

– Господин! – едва не задохнулась я от возмущения и обиды. – Вы же сами…

Потом, опомнившись, сказала:

– Да. Мы обе виновны в этом преступлении.

– Отлично. Осталось огласить приговор. Вы выслушаете его, стоя на коленях. На колени! А теперь подойдите ближе.

Мы опустились на колени и приблизились к нему. Только теперь я заметила, какой эффект производила на распутника эта жуткая сцена. Чтобы дать свободу тому отростку, который, разбухая и увеличиваясь, уже не вмещался в тесном пространстве, он расстегнул штаны; вы видели, как выпрямляется согнутый и прижатый к земле молодой побег, когда с него снимают тяжесть? Вот так же стремительно и упруго его член взметнулся вверх и, дрогнув, застыл в этом положении.

Дорваль принялся ритмично растирать его и приговаривать:

– Вас повесят, вы обе умрете по-настоящему, обе умрете! Две шлюхи, Роза Фатима и Клодин Жюльетта, приговариваются к смерти за то, что самым вероломным, самым бессовестным образом обокрали, ограбили, а затем выбросили на улицу, с явным намерением убить, двоих несчастных, которые были гостями в доме господина Дорваля; справедливость требует, чтобы приговор был приведен в исполнение немедленно.

Мы поднялись и по сигналу одного из клевретов – сначала я, затем Фатима – подошли к нему. Он был в неописуемом экстазе. Мы стали ласкать его орган, а в это время Дорваль хрипло ругался и возбуждался все сильнее: его руки беспорядочно бегали по нашим обнажённым телам, изо рта вперемежку со слюной вылетали бессвязные богохульства и угрозы.

– О, как я жесток, – бормотал он, – что предаю такую сладкую плоть навозным червям. Но отсрочки быть не может, приговор произнесен и будет исполнен сейчас же; эти шелковистые бутоны у вас между ног, такие зовущие сегодня, завтра будут прибежищем червей… Ах, чёрт меня побери со всеми потрохами, какое это блаженство…