Генри Саттон - Эксгибиционистка. Любовь при свидетелях

— Похожи на меня? Но ты же меня еще плохо знаешь. Иди! Скорей!

Он снял ботинки, носки, трусы. Потом скользнул под одеяло и лег рядом с ней. Они страстно целовались, обнимались, возбужденные и удивленные тем, что они вместе и могут дотрагиваться до тел друг друга. Мередит еще раз поцеловал ее и попытался возлечь на нее, но она его оттолкнула.

— Нет, нет. Еще рано. Не торопись.

— Я тороплюсь? Мне показалось, что это ты куда-то торопишься.

— Тороплюсь лечь в постель, — сказала она. — Но не тороплюсь ее покинуть.

— Но я… — начал он.

— Пожалуйста, — взмолилась она. — Медленнее, медленнее.

— Хорошо! — сказал он. — Конечно.

Так они лежали рядом довольно долго. Он трогал ее груди, чертил кончиками пальцев легкие, едва осязаемые круги вокруг сосков, пробегал ладонью по плоскому животу, забирался в жесткую щеточку волос в паху, словно случайно и мимоходом на пути к теплой и мягкой промежности. И она трогала его, ласкала его грудь и бедра, временами робко останавливая ладонь на его возбужденном пенисе.

Он уже не мог терпеть.

— О Мелисса! — взмолился он, и на этот раз, когда он лег на нее сверху, она уже не сопротивлялась. А если и сопротивлялась, то он не мог понять, сознательным или инстинктивным было это сопротивление. Снова и снова едва слышно она повторяла:

— О, о, о! — и снова, — о! о! о! о! о!

Ему пришлось немало потрудиться, чтобы она кончила. Наконец ее еле слышное «о! о! о! о!» превратилось в громкое, высокое «оооо-ааа!» и в момент ее наивысшего восторга он тоже кончил.

Они лежали, разделив друг с другом утомление, как совсем недавно делили страсть. Потом они немного пришли в себя, и она попросила шампанского.

Он наполнил ее бокал.

— А себе не нальешь?

— Нет. Я уже достаточно выпил. Я не пью много.

— Счастливый.

— Ты так думаешь?

— Да. Нет. Не знаю. Нет, я счастливая. Ты знаешь, что ты первый мужчина, с которым я легла в постель?

— Нет.

— Ты мне не веришь?

— Нет.

— Ну, это не правда. Но в какой-то степени — правда. Ты — второй мой мужчина. Первым был мой кузен Никос. Мне было одиннадцать. А ему тогда было, наверное, тридцать два.

— Это ужасно.

— Да. С тех пор я ни разу не была с мужчиной.

— Может быть, я все-таки выпью еще немного.

Через четыре дня они решили пожениться. Они лежали в постели. Мелисса сняла телефонную трубку и отправила телеграмму матери в Париж. Мередит позвонил Мерри в школу, но ее отказались подозвать к телефону, так как она занималась в физкультурном зале. Тогда он оставил письменное сообщение мисс Престон.

Если бы у мисс Престон было чуточку больше сообразительности или ума, если бы она была чуть удачливее, она могла бы понять, что теперь ей представился удобный случай повторить атаку с какао и сочувствием. Но она лишь мимоходом после молитвы упомянула Мерри о звонке отца и поздравила ее. Что касается Мерри, то это было все равно, что поздравить ее с диагнозом «рак». Без тени улыбки она ответила: «Благодарю вас, мисс Престон» — и пошла в столовую.

Мисс Престон была просто поражена. Никогда в жизни ей не встречалась столь холодная, бесчувственная девочка.

Но Мерри едва ли была бесчувственная. Просто она ни за что на свете не хотела, чтобы кто-то хотя бы догадался, в какое смятение привела ее любовь к собственному отцу и как ее поразило в самое сердце известие о его очередной женитьбе. Она не могла даже разделить своего горя с Хелен, чьи мать и отчим, а теперь еще и другой отчим женились и разводились чуть ли не каждую неделю. Вообще-то она не позволяла себе тратить на размышления об этом слишком много времени, по крайней мере, днем, когда под влиянием этих раздумий у нее на лице могло быть написано куда больше, чем следовало прочитать ее соученицам. Нет, она дожидалась ночи, когда выключали свет и, погрузившись в теплый уют и, самое главное, одиночество своей постели, обдумывала план действий.

Завтра была среда, что в Мэзерской школе было почти выходным. Занятия проводились только утром, а после обеда ученицы были полностью свободны. Это было время отдыха, Мерри отправилась в город, пошла в дешевый универмаг, купила губную помаду, тени для глаз и румяна. Этим она нарушила школьные правила: девочкам запрещалось пользоваться косметикой. Еще она купила бутылочку косметического молочка и пачку салфеток, что было вполне легальным поступком.

Со своими покупками она пошла на железнодорожную станцию, где ее никто не мог узнать, и где был женский туалет. Перед зеркалом она накрасила губы, наложила тени на веки и румяна на щеки. Потом выбросила помаду, тени и румяна, но сохранила салфетки и косметическое молочко.

Изменив свою внешность так, что теперь ее невозможно было принять за питомицу Мэзерской школы, она пошла в ближайший винный магазин и спросила маленькую фляжку виски. «Блэк лейбл скотч» — это был единственный известный ей сорт виски.

— Тебе уже есть восемнадцать? — спросил продавец.

— Это самый приятный вопрос из тех, с которыми ко мне сегодня обращались, — ответила она.

— Ну, так что?

— Конечно, есть.

— А водительские права у тебя имеются?

— Да, — сказала она, недолго думая, — они остались в машине. Вон моя машина, на той стороне улицы, — и она махнула рукой в неопределенном направлении.

— Ну, ладно. Все в порядке. Сама понимаешь, я же обязан знать, кто у меня покупает…

— Ну конечно.

Он дал ей фляжечку «Блэк лейбл», и она расплатилась. Потом вернулась на вокзал и в женском туалете с помощью салфеток и косметического молочка смыла макияж. Потом поехала в школу. Бутылочку она спрятала в своей бельевой корзинке в кладовке.

После ужина она вскрыла бутылочку. Хелен занималась в гостиной их двухкомнатного номера. Она уже привыкла, что Мерри рано отправляется в постель и читает перед сном. Так что она не удивилась, что Мерри так рано исчезла в своей спальне. Под подушкой у Мерри лежала книга. А под кроватью у нее была фляжка и пластиковый стаканчик для чистки зубов. Она пила виски прямо так — без содовой, безо льда. Напиток, пробегая вниз по пищеводу, обжигал все внутри, но потом ощущение жжения превратилось в ощущение сияния — и оно не было неприятным. Но теперь надо было напиться допьяна и даже если бы виски был противным на вкус, она все равно продолжала бы пить. Прошло не меньше часа, прежде чем она, наконец, почувствовала, что по-настоящему пьяна. Ее щеки горели, язык отяжелел и не слушался ее. Во всем теле она ощущала какую-то приятную легкость. Неуемную легкость. Ей стало весело. Она не могла совладать с этим весельем.