Бель де Жур - Интимный дневник. Записки Лондонской проститутки

Как-то раз пересекая улицу, я вдруг почувствовала запах одеколона, которым, должно быть, пользовался мой клиент. Я помню, как брала в руки эту гладкую зеленую бутылочку в его ванной комнате. Или однажды утром я надевала туфли, и их запах почему-то напомнил мне об одном клиенте, кото­рый был у меня еще в самом начале недели. Но в тот мо­мент у меня не возникло мысли, типа: «этот человек пахнет кожей, или старыми кроссовками, или потными носками». Нет, это было бы слишком грубо. Но существовало некое глубинное и совершенно необъяснимое подобие запахов, некая таинственная связь запаха и образа человека. Б итоге, еще до обеда я скинула туфли, потому что никак не могла отвязать­ся от мыслей о работе. Но эти примеры относятся к событи­ям, разделенным довольно небольшим отрезком времени, и ничего не говорят о долговременной памяти.

Иногда проходит мимо меня человек — и я вздрагиваю: так ведь пахнет А-1. Мы с ним давно уже просто друзья, кажется, прошла целая эпоха, как закончился наш роман. От него шел запах горячего песка. Меня всегда так и тянет пойти вслед за таким человеком, куда бы он ни направлял­ся. Хочется схватить его за локоть, пока он не скрылся в толпе на станции метро, или нацарапать на клочке бумаги записку и незаметно подсунуть ее ему в карман. Я хочу знать, какими духами он пользуется. Хочу спросить, какое он имеет право пахнуть так, как пахнет сам секс.

lundi, le 26 Janvier

У Н. есть одна подруга, ее зовут Энджел, она такая же рабочая лошадка, как и я. Я постоянно ее где-нибудь встре­чаю — мы ходим в одни и те же места.

Я всегда восхищалась ее фигурой, хотя самой мне не хотелось бы иметь такую. Никаких женственных округлос­тей: узкие бедра и точеная попка. Поистине торжество скуль­птурной инженерии, одни только ноги прямо от шеи, длин­ные волосы, и все остальное выверено до последнего санти­метра. Проснуться в один прекрасный день в ее удивительном теле, облаченном в платье от Версаче? — это был бы кош­мар и ужас. Но стараться переделать свое собственное тело по ее образцу бесполезно, будет только хуже.

Несколько дней назад я выходила в свет — и вот в од­ном месте зашла в дамскую комнату, чтобы подкрасить губы. К несчастью, это оказалось одно из ультрасовремен­ных мест с умывальником, похожим, скорее, на какое-то корыто, в котором струя воды брызгается во все стороны, а слишком уж узенькое зеркало подсвечено как-то снизу и наискось и освещает только пространство между ключи­цей и подбородком. Да, вот такое волшебное зеркальце, оно не льстит, оно никому спуску не даст.

Итак, поразмышляв о том, что туалет явно проектиро­вал какой-то дизайнер-женоненавистник, я обернулась — и вдруг увидела Энджел: она сидела, скорчившись на полу, и всхлипывала. Меня она еще не успела заметить. Было что-то такое хрупкое в ее поднятых плечах и склоненной шее, что я не смогла так вот взять и уйти.

— Что случилось? Что с тобой? — прошептала я, опуска­ясь на колени рядом.

Задыхаясь и всхлипывая, она выложила мне всё: и не­приятности с ее мужчиной, и семейные проблемы, потом про операцию, которая у нее недавно прошла неудачно, потом — что это была за операция. Оказалось, несколько лет назад Энджел стала жертвой бандитского нападения, прошумевшего на всю страну. И в тот день была как раз годовщина этого ужасного инцидента.

—  Так это было с тобой? — удивленно спросила я. Она кивнула. — Боже мой, как мне тебя жалко, бедняжка.

Она показала мне шрамы по линии волос, оставшиеся от пластической операции. Я нежно обняла ее. Потом стала рассказывать про свои последние несколько лет, о том, что лишилась семьи, о том, что порой чувствую себя в этой жизни какой-то пробкой, которую швыряют по своей воле бескрайние океанские волны. О том, что все время стараешься быть бодрячком, закусив губу, не заме­чать удары судьбы, но от этого порой становится еще хуже. Да, этот мир несправедлив, это уж точно. Да, все это послано нам как испытание. Она ни в чем не виновата. Нет, не надо все время только и делать, что улыбаться, каждый день, каждую минуту.

Мы просидели там с ней почти целый час; люди заходи­ли и выходили, перешагивая через нас или просто обходя. Потом Энджел встала, поправила на себе одежду, причеса­лась. Я, конечно, не ждала, что вот теперь у нас с ней сразу наступят отношения, как у двух ангелочков, но, по крайней мере, начало было положено.

Я не про то, что каждую пятницу по вечерам мы ста­нем сидеть с ней вдвоем у телевизора, поедая горы чип­сов. Нет, я имею в виду нежное, молчаливое понимание, взаимное приятие. Едва уловимый наклон головы с друго­го конца комнаты при встрече — и этого достаточно. Не­кий тайный союз двух понимающих друг друга женщин.

А вчера вечером мы снова встретились. Это был уже другой клуб, и туалет был другой. Я поздоровалась. И бы­ла больно уязвлена в самое сердце: она сделала вид, что меня не заметила. Мне было так обидно, что я сразу бро­силась к Н.

—  Ну да, — сказал он, — ничего удивительного. — Я по­тратил на нее кучу времени, но она неисправима: она может в десять секунд из бедненькой и несчастненькой девочки превратиться в бесчувственную сучку. Никогда не знаешь, чего от нее ждать, на что можно напороться.

mardi, к 27Janvier

Звонила начальнице, чтобы обсудить рабочее расписа­ние на ближайшие дни. Разговаривая, она то и дело хихи­кала, что как-то мало вяжется с ее холодным восточно­европейским фасадом.

—  Что это с вами? — спросила я. — Может, я позвонила не вовремя, может, она теперь как раз ударами плетки радостно дрессирует ленивых и неповоротливых клиентов, да мало ли что.

—   Ты когда-нибудь слушала группу «Дакнесс»?

—   Да, а что?

—   Ой, они такие смешные, я чуть не умерла от смеха.

—   Ну да, в своем роде.

Возможно, я излишне строга, но что-то не верится, что человек, который выглядит как незаконный ребенок Ро­берта Планта и Стива Перри, а может, и дантиста Остина Пауэрса, способен потянуть на роль рок-идола.

—  Можно, я в понедельник и среду возьму отгулы?

—  Конечно, дорогая. Бери столько, сколько тебе надо. Потом она разразилась хвалебной песнью про еще одну

песенку, а именно, про «Руки прочь от моей женщины». Жаль только, что ее фальцет был никак неспособен до­стичь стратосферных высот оригинала. Я искренне наде­юсь, что она при этом не прыгала и скакала по комнате в своих белых полихлорвиниловых штанах со шнуровкой. Могу вообразить, сколько можно было бы драть с публи­ки за билеты на такое представление.

Один человек недавно спросил меня, какие услуги я бы не хотела оказывать клиенту. И я так ничего и не смогла придумать. А теперь «подражание насекомому а-ля Фред­ди Меркури из Лоустофта» (Группа "The Darkness" из города Лоустофта подражала Фредди Меркури) стало пунктом номер один в этом списке.