Виктор Маргерит - Моника Лербье

— Вы больны?

Он сопел, устремив глаза на вырез ее платья, пожирал взглядом округлость плеч, руки античной статуи и бархатистую спину. Гости вставали из-за стола, и ей поневоле пришлось положить руку на неуклюже подставленный локоть. Шумно вздохнув и искренне волнуясь, он заговорил неуверенным тоном:

— Послушайте, я люблю вас… Вы отказались декорировать мой особняк в парке Монсо. Почему? Я заплатил бы за эту честь двести тысяч гонорара и открыл бы вам кредит в миллион франков. И больше — если бы вы потребовали, я отдал бы все, что имею, за счастье вам понравиться!

Моника вызывающе смеялась:

— Я ошиблась! Вы не больны — вы просто сошли с ума!

Они входили в салон. Моника хотела было расстаться с бароном, но он схватил ее за руку и увлек в угол — за ширмы под пальмами.

— Я знаю, что деньга для вас ничто… Они у вас и сейчас есть, а в будущем вы не будете знать, куда их девать.

— Ошибаетесь! Во Франции слишком много бедных, а в России люди тысячами умирают с голоду. Сперва отдайте им то, что вы предлагаете мне, а потом увидим, окажу ли я вам эту честь — работать для вас. Голод на Волге, нагромождающий перед воротами кладбищ груды детских трупов, нищета, доводящая до людоедства, двухлетняя братоубийственная бойня — все это приводило Монику в отчаяние и ужас при мысли о России.

Опустив глаза, она думала о минувших торжествах, о царях, приветствуемых Парижем, о президентах Республики, чествуемых в императорских дворцах. Миллионы, вытянутые пломбинами, рансомами, бардинами из мужицких тел, из мещанских сундуков, миллионы, пропавшие потом в двойной пропасти Войны и Революции или расхватанные на лету всеми этими разбойниками, разжиревшими на них же, — гангрена, разъевшая народное братство.

Эта лавина катастроф потрясла ее душу.

Человечество!.. Жизнь!.. Везде только насилие и ложь! И еще люди осмеливались говорить о принципах справедливости, призывать к закону, праву, порядку. Что им было нужно, кроме похоти и гурманства? Пломбино олицетворял собой их алчную банду. Он — плоть от плоти этой касты, разбогатевшей на народной нищете.

Ненавидя это толстое брюхо, выставленное напоказ, Моника преклонялась перед страданиями замученных рабочих, сбитых, как скоты, в своих конурах — гнездилищах вшей и туберкулеза.

Обман слепого и неясного выборного законодательства довел их до гибели.

Она почти одобряла в эту минуту бомбу анархиста — выразителя народного гнева. Но бомба — не выход из положения. Только ненужный и даже вредный шум. Возмездие!.. Но как? — если пулеметы находятся в руках сытых и еще не переменили хозяев!

Много раз, выходя из ночных ресторанов, окруженная скоморохами и марионетками в бриллиантах, она оставляла в одну ночь такие суммы, на которые можно было бы кормить целый месяц всех голодных, Моника видела перед собой страшный призрак Революции.

В этот вечер в салоне Бардино он неотступно стоял перед ее глазами.

Там был министр финансов, делегированный национальным блоком под республиканской вывеской национальных банков. Там были дельцы в черных фраках, с лицами хищных воронов или разжиревших свиней, цинично равнодушных ко всему, политические деятели, женщины, раздетые, как в постели, и, наконец, перед ней — Пломбино с отвратительным сальным взором…

— Это обещано? — картавя, спрашивал он. — Так как вы ничего от меня не хотите, я открываю текущий счет в два миллиона франков для ваших бедных.

Желание Пломбино смягчить хотя несколькими каплями своего золота эти невообразимые страдания растрогало Монику, и она сказала:

— Может быть… Но вы должны знать, что эти деньги меня ни к чему не обяжут как женщину.

Он простонал:

— Да! Да! Ах! Если бы вы захотели — не сердитесь — только стать баронессой, жить около меня… Вы будете делать все, что вы захотите… Никогда я не переступлю порога вашей спальни! Никогда!

Она прочла в его глазах намек на всю эту сделку. Любовники? Да, он приведет их ей сколько нужно! И будет смотреть в замочную скважину, как это делает Гютье… Отвращение охватило Монику, и она повернулась к нему спиной, пожимая плечами. Но Пломбино упрямо шел за ней.

Тогда Моника резко сказала, имитируя его акцент:

— Никогда, вы слышите, никогда я не буду работать для вас, если вы еще раз возобновите этот разговор!

Тогда толстяк позеленел и повторил:

— Только быть около вас… вдыхать ваш аромат… Вы будете свободны… Совсем свободны…

Глухим, срывающимся голосом Моника ответила:

— Вы подлец! Неужели вы не видите, до какой степени все, что вы говорите, и все, что вы думаете, унижает ваше достоинство и позорит меня? А, молчите? Вы с вашим богатством олицетворяете для меня все самое низкое, презренное и жестокое в мире! Ваше желание пятнает меня, ваша роскошь вызывает во мне отвращение. Вы… — она остановилась. — Нет, бесполезно — вам все равно не понять.

Он вздохнул:

— Как вы жестоки!

Она посмотрела на него, пузатого, жалкого.

— Да, вам не понять… Довольно! Но простите, я сегодня грустно настроена. Бывают такие дни… Достаточно одной капли грязи — последней, чтобы переполнить душу.

Он проглотил оскорбление и смиренно склонился:

— Простите меня, Моника. Я не хотел… Я не знал… никогда больше не заговорю об этом. Но, чтобы доказать мне, что вы не сердитесь, обещайте мне только одно — когда вы захотите, когда вы сможете… заняться моим домом… через мадемуазель Клэр, если вам не хочется самой… чтобы я мог чувствовать вас всегда там, в вашей работе… Нет! Нет! Я молчу! Я пришлю вам завтра чек на триста тысяч франков на ваших бедных — только не сердитесь, мне так хочется хоть изредка встречаться с вами. Мерси… Мерси…

Она смотрела на Пломбино без сожаления. Слюна выступала у него на губах. Он так боялся быть отвергнутым окончательно. Но под этим страхом и приниженностью все же таилась хитрая и цепкая надежда, надежда миллионера, который привык все покупать.

Мадам Бардин о, улыбаясь, уже спешила к ним, чувствуя необходимость посредничества. Моника воспользовалась этим.

— Пора домой.

— Почему так рано? — воскликнула Понетта. — Марта Реналь приедет петь после оперы.

Но Моника сердито отнекивалась:

— Нет, нет, у меня спешная работа… Как раз для барона.

Лицо мадам Бардино расплылось от восторга. Она предвкушала уже крупную сумму комиссионных и не сумела различить в словах Моники сарказма.

— Работа, — повторяла Моника, уходя, не прощаясь с остальными. — Содействовать благополучию и тщеславию этих скотов! Но что поделаешь — на свете есть печали и побольше моих!