Феликс Аксельруд - Испанский сон

Это общий экскурс; я просто хотел ввести Вас в круг некоторых категорий. Ясно, что до той жизни прекрасной еще очень и очень далеко. Также ясно, что фазы власти меняются не единовременно — в недрах экзекуции рождается принуждение, в недрах принуждения — контроль. Мы, дорогая, вместе с нашей страной сейчас в середине фазы принуждения. Экзекуция еще не вполне отмерла; контроль еще не вполне развился. И еще недавно было возможно движение вспять.

Почему же я думаю, что теперь оно невозможно? Потому что должна быть какая-то точка, водораздел — до этой точки вниз значит назад, после нее вниз значит вперед. Как узнать, прошли мы ее или нет? Смею предложить признак: это наша с Вами переписка, дорогая.

Когда мы не имели возможности нажать на кнопку Send, они могли делать с нашими письмами все что угодно. Мы опускали письмо в синий почтовый ящик, и — тю-тю. Оно было у них. Теперь, с кнопкой Send, положение изменилось. Горстка импульсов кажется столь беззащитной, открытой миру; но на самом деле ее не так-то просто взломать. На наших глазах защита — шифрование — делается обычной функцией почтовых машин. И она становится все изощренней. Как же власти осуществить свой контроль? Вскрывать все подряд шифры? но это стоило бы все бóльших денег — бешеных денег, никак не оправдывающих себя… Запретить шифрование? но для начала нужно хотя бы определить, что это такое, а при темпах, которые набрала технология, это не простая задача… в общем, власть-принуждение явно не успевает реагировать на прогресс. Это новая ситуация; это признак водораздела.

Вы скажете: нашелся умник! почему бы власти, для начала, не нанять кого-то еще умней? Допустим; хотя по-настоящему умный не стал бы работать на такую власть — это опасно; лучше б он заработал себе тайных, спокойных денежек… Но допустим, такие люди нашлись. Они научились делать с нашими письмами что хотели бы; они — полноценная власть-контроль. Ну так что же? пусть их… нам-то что, дорогая? Пусть какой-нибудь офицер присоединится к нашей разношерстной компании; они тоже люди, почему бы и им не получить хоть какое-то удовольствие от нелегких трудов?

Кто мы такие для них, дорогая? Чем мы можем быть опасны для них? Такие, как мы, заслуживают разве что поощрения. В свое свободное время мы могли бы тайком воровать, заниматься общественной деятельностью (то есть, угрожать их интересам), делать бомбы и так далее; а что делаем мы? Дрочим. Ну, какое занятие может быть более безобидным?

Вот и все, дорогая. По всему по этому я и не думаю, что нам что-либо может грозить. Что бы вокруг ни происходило, вплоть до самого на первый взгляд страшного. Да и не глупо ли так уж верить первому взгляду?

Марина исцелилась от подступившей было к ней хандры; она наконец поймала конец прежде все ускользавшей ниточки. Она снова ощутила себя в работе, и ощущение это было прекрасным.

Внешне все эти несколько недель ее активность выглядела почти так же, как и за месяц, за два до этого; неизменный Вовочка вез ее на очередные встречи — однако же теперь, бывало, и одну; все чаще Ане нужно было одновременно в другие места, и не связанными с хозяйством делами уже начинала быть озадаченной даже Вероника. Контингент, окружавший Марину с начала ее деятельности, внешне оставался все тем же — не слишком скандальный бомонд — но возрастной состав этого контингента понемногу менялся в сторону более почтенную; а самое главное — менялся его половой состав.

Если бы кто-нибудь так же хорошо знал историю ее жизни, как могла знать ее только она сама, но почему-то, подобно Ане, покинувшей ласковую страну, оказался оторван от изменяющейся информации, он решил бы, что Марина, верно, надумала внять одному из последних советов Григория Семеновича, полузабытого бывшего Господина, а еще раньше заведующего отделением китежской психбольницы номер два. Совет этот, данный, может быть, в шутку, заключался в том, чтобы Марина поискала себе Господина среди старичков. Разумеется, этот гипотетический наблюдатель ошибся бы — сходство ее нынешних действий с поиском Господина было таким же чисто внешним, как и сходство с начальным порханием по светским кругам; однако сходство это все-таки было поразительным.

Потому что количество отставных военных, чиновников на заслуженной пенсии, ретировавшихся предпринимателей, очеркистов, адвокатов и иных аналогичных персон уважаемого и даже преклонного возраста вокруг нее все более увеличивалось; притом темп этого изменения возрастал. Кому не охота в свои семьдесят пять похвастаться нежданной блестящей победой? Разумеется, это были серьезные люди; если бы кому-нибудь из них предложили пооткровенничать на телевидении, подателя такого предложения ждала бы незавидная участь; они делились информацией только в своих узких и — увы! — все более сужающихся кругах.

Впрочем, других — не серьезных — Марине и не было нужно. Ей нужны были только те, кто многое знал. Те, что настолько уважали себя, что даже не применяли виагры, попросту брезговали чудом тысячелетия, считая его орудием недостойным своих седин и побеждая не контрабандным змеем, но исключительно силой своего духа. И — важные, непреклонные, неприступные для других — один за другим сдавались ей, открывали тайны, о которых, быть может, не слышал никто… и даже подписки, данные ими много, много лет назад, меркли и исчезали в лучах ослепительной прелести молодой дамы. Да и чему во вред она могла использовать эти замшелые сведения (так успокаивали себя они) — она, иностранка, исследовательница новейшей истории (каковой прослыла она среди них), очарованная их незабвенным Jefe?

Конечно же, ей, столь многоопытной, было несложно найти дорогу к сердцу любого из этих людей. Что было сложнее, так это проверить, не прячутся ли в зоне прямой видимости бессовестные папарацци; и не раз и не два Вовочке приходилось выковыривать их из кустарника, стряхивать с пальм, а один раз даже снимать с балдахина; мерзавец вел себя совершенно неслышно, даже фотоаппарат его не издавал ни малейшего самого слабенького щелчка… и Марина вычислила его только по запаху — запаху змея, в то время как Царь, которого она ублажала под балдахином, был по-прежнему спокоен и величав.