Феликс Аксельруд - Испанский сон

Марина молчала, все еще боясь, что первым словом, которое она произнесет, будет «да».

— Страху нет, — продолжал мальчик, — с таким багажником хоть куда. Сколько раз уже обыскивали… без собаки, конечно… Никому не приходит в голову.

— Я… подумаю, — с трудом сказала Марина.

— Тогда не надо, — сказал Леша. — Забудь.

— Но у меня же еще Карлос… и вообще — разве ты не понял, что это служебная машина? Такие решения не принимаются с кондачка.

Леша улыбнулся.

— Не надо, — сказал он. — Без обид.

Наступило молчание. Марина нырнула в него, как в прохладный бассейн после невыносимо жаркой бани. Она наблюдала, как Леша ест мороженое, и пыталась упорядочить все происшедшее, начиная с того момента, когда будто кто-то толкнул ее к старенькому «москвичу».

— Ты очень необычный мальчик, — сказала она наконец. — Другие в твоем возрасте валяют дурака… пичкают себя всякой ерундой, или в лучшем случае машины моют на стоянках… Откуда ты деньги на все берешь?

— Не люблю деньги, — поморщился Леша. — Все беды от них.

— Ты говоришь как философ, — заметила Марина. — Как философ или какой-нибудь романтический герой из далекого прошлого.

— Знаешь, — сказал Леша и даже ложечку отложил, и Марина поняла, что сейчас услышит нечто важное, — иногда мне кажется, будто это все другая жизнь… не та, что на самом деле. Как сон. Как будто что-то когда-то изменилось и дальше пошло не так — и вот стало то, что есть. А на самом деле должно быть совсем другое… понимаешь?

— А что именно?

— Что изменилось? Не знаю.

— Нет, что должно быть?

— Тоже не знаю, — вздохнул Леша.

— А хотел бы знать? — спросила Марина, предвосхищая ответ.

— Еще бы, — хмыкнул Леша. — Может, ты знаешь?

— Может, и знаю, — загадочно улыбнулась Марина. — Не все тебе меня удивлять…

Леша уставился на нее с недоверчивым видом.

— Загадками говоришь, тетенька.

— Скажи, Леша, — спросила Марина, — что ты будешь делать после Лефортова?

— Сегодня?

— Ну да. Сразу, как только.

— У меня много дел.

— А давай съездим еще в одно место.

Недоверие в глазах Леши усилилось.

— Ты же сам выбрал меня, — хмыкнула Марина. — Если я надумала тебя сдать, зачем бы я предупреждала? Я бы тебя даже из машины не выпустила… отвезла бы куда положено вместе с твоим тротилом.

— Не знаю, — сказал Леша.

Теперь твоя очередь сопротивляться, азартно подумала Марина. Но куда тебе… Сейчас я тебя добью.

— Между прочим, — обронила она, — я отвела бы тебя в настоящие секретные московские катакомбы. Ты, кажется, нуждался в помощи? Так вот, я помогла бы тебе… просто ты еще не знаешь, как.

Ему очень хочется спросить — как, подумала она. Но он не спросит.

— Хорошо, — кивнул Леша. — Тогда давай быстрей.

— Боишься, чтобы я не передумала?

— Просто хочу быстрей.

И правильно хочешь, думала Марина по дороге в Лефортово, в течение которой они не обменялись ни словом. И в самом Лефортове, где она вначале даже не вышла из машины, будучи уже уверенной, что он не сбежит. Но когда он появился опять из какой-то кирпичной щели, испачканный, запыленный, подошел к передней дверце «сеата» и сделал движение, чтобы ее открыть, неведомая сила вытолкнула ее прочь из салона, наполнив стыдом за то, что она позволила ему таскать, пылиться и пачкаться. Она посмотрела на него. Он стоял против солнца, и светлый ореол вокруг его фигуры вначале показался Марине оптической иллюзией; присмотревшись внимательней, она поняла, что оптика здесь не при чем. Тогда, едва удерживая себя от внезапных слез и от желания склониться в низком поклоне, она лишь открыла перед мальчиком дверцу, подождала, когда он сядет, захлопнула за ним дверцу и затем уж села на свое место сама, и снова все стало милым, понятным и радостным.

Она специально не повела его через Романов переулок, где ходы больше напоминали какой-нибудь американский институт. Желая удивить его воображение, а может, просто продлить свое пребывание с ним, она повела его со станции метро «Боровицкая» — теми самыми ходами, какими когда-то вели ее саму; они шли вначале вдвоем, и она искоса любовалась его изумленной физиономией, и как его изумление росло пропорционально пройденному пути и численности охраны. Она уже давно получила высокий ранг вместе с правом ходить многими ходами, как и являться в штаб без звонка и без приглашения; вот только на мальчика ее права не распространялись, поэтому пришлось ему, обалдевшему от виденного, посидеть в комендатуре штаба, пока князь Георгий не освободился для нее.

— В чем дело опять? — буркнул он вместо приветствия. — Ты знаешь, как я отношусь к таким визитам.

— Да? — лукаво спросила Марина. — А если произошло нечто экстраординарное?

— Судя по твоему благополучному виду, — проворчал князь, — ничего такого не могло произойти; должно быть, для тебя это слишком мудреное слово.

— Ваше сиятельство, — сказала Марина, — вы вправе меня отругать; только как бы вам не было совестно ровно через пять минут… впрочем, — заметила она как бы про себя, — поскольку мне полагается премия, то чем больше вы будете меня ругать, тем премия будет ценнее.

— Какая еще премия? — рявкнул князь. — За что?

— За то, что я решила одну из двух стоявших передо мною задач, — торжественно и с расстановкой произнесла Марина, — таким образом, половина моей миссии выполнена. Запомните этот день, ваше сиятельство, и возрадуйтесь! ибо я привела вам царя.

— Сьёкье, милая Сьёкье.

— Милый Вальд!

— Я — просто.

— Вижу… то есть слышу.

— Сьёкье… кстати, какое у норвежцев уменьшительное от твоего имени?

— Ты забыл. Это не норвежское имя.

— Ах, да. А как тебя называли в детстве?

— Тебе будет трудновато произнести.

— Ну… для идиота.

— Для идиота — говори «Сьё».

— О’кей. А норвежский язык трудный?

— Для меня почему-то нет… а вообще ты хорошо подумай, Вальд! Ведь у нас целых два языка.

— Я знаю, что в Швеции еще говорят по-фински… а у вас? по-шведски, что ли?

— Ты не понял: норвежских языка два. Ну, как тебе объяснить… две разные формы.

— М-да. И ты на обоих говоришь?

— Приходится…

— Расскажи мне про свою страну.