Мерзавец и Маргарита (СИ) - Гауф Юлия

Марго снова закрывается в себе. Не знаю даже, слышит она своего отца, или нет. И на миг, всего на сотую долю секунды, в голову закрадывается мысль, что…

… что никакой жестокости отец к ней не проявлял.

Что Марго придумала все это. Или нездоровый разум сыграл с ней злую шутку.

Ведь передо мной стоит обычный мужчина, впустивший в дом дочь, на три года вычеркнувшую из жизни родителей. И он приветлив, улыбается, смотрит на дочь.

Злыми глазами смотрит. И улыбка лишь на губах.

Крепче сжимаю ладонь Марго, извиняясь за подлые мысли. Не придумала она ничего, и не все рассказала мне, скорее всего.

Никогда больше не стану сомневаться в ней.

Никогда.

И Марго, словно почувствовав что-то, оживает. Секунду назад она была неживой, а сейчас взгляд огня полон, и на губах улыбка.

Живая.

- Мама, не старайся слишком. Я ненадолго, - говорит девушка, и руку мою не отпускает. Вцепилась так, что почти больно. – И сама не знаю, зачем. Но нам надо поговорить.

- Надо, так надо, - спокойно соглашается ее отец, и указывает на светлую кухню. – Милости прошу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

ГЛАВА 44

Я боюсь собак. Даже маленьких. С самого детства, когда меня искусали так, что до сих пор, спустя почти двадцать лет, шрам на бедре виден.

Замираю при виде них, и с места сдвинуться не могу. И мысли застывают, а из чувств только паника.

Также и при виде отца. Язык к небу, мысли в тумане даже когда знаю, что не оскорбит и не ударит. Это уже условный рефлекс.

Так не должно быть.

«Папа, мама, как вы могли? – мысленно кричу, глядя на сидящих напротив родителей. – Друг другу вы вправе были жизни портить – сами это выбрали, но мне за что?».

- И о чем мы будем говорить? – интересуется отец.

А я не знаю.

Спросить, зачем он издевался надо мной? Так я знаю ответ – потому что мог.

Спросить, почему не любил? Так он любит. По-своему, уродливой любовью, но любит. Просто по-другому не умеет, и не хочет. И любит как собственность, как шкаф, в наследство от бабушки перешедший, и который можно пнуть, злость вымещая.

Высказать ему все? Накричать? Попросить Макса избить отца на моих глазах?

- Папа, - заставляю себя быть смелой, благо Максим рядом, и от него я энергией, как настоящий вампир, подпитываюсь, - сегодня последний раз, когда мы видимся. И сказать мне, по сути, нечего, приехала я попрощаться. С прошлым, и с вами. Наверное, это все.

Он смотрит непонимающе, что весь вид его выражает, но в глубине его глаз, в глубине души я понимаю – он знает, что я хотела сказать ему все эти годы. Все же, кровь у нас одна, и мы друг друга чувствуем.

- Говори… Марго, - произносит он, впервые называя меня «вульгарным», по его мнению, сокращением имени. – Говори, что хотела, и…

И уходи.

И больше не возвращайся.

Не врывайся в нашу размеренную, устоявшуюся жизнь, в которой я бью жену, а она терпит. А то вдруг взбрыкнет, вдохновившись осмелевшей дочерью, оживет, и тоже решится характер показать.

Мельком бросаю на мать взгляд, и понимаю – не взбрыкнет. Характера уже нет, от жизни лишь тень от тени, и без отца она не проживет. И без жалости к самой себе, которой мама упивается, и без которой жить не может.

- Хорошо, я скажу, - почти задыхаюсь от осознания, что скажу, наконец, то, о чем с детства мечтала. – Я мечтала, чтобы ты умер. Представляла это перед сном. То время, что ты в командировках проводил было самым счастливым, ведь дом превращался из тюрьмы в нормальный дом. И… и я подругам врала, не рассказывала ничего – стыдно было! Ты ужасный отец, папа, ужасный! Я не понимаю, как можно издеваться над другими людьми, удовольствие от этого получать – такие в тюрьме сидеть должны, всеми презираемые. Я ненавижу тебя, и… и прощаю.

Хотя прощения ты не попросишь никогда.

Выдыхаю, ощущая тянущее опустошение, и больше не жду удара. Прислушиваюсь к себе, забыв обо всех: страх не исчез по мановению волшебной палочки, он остался, но легче стало.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Немного. Но это уже хоть что-то.

- Ты все сказала?

- Пожалуй, да, - отвечаю я. – Когда я уйду, ты на маме злость срывать будешь, раз на мне не получилось?

Папа зубы сжимает так, что скрип до меня доносится. Скрежет, как у больного зверя.

- Не буду, - выплевывает отец. – Я уж думал, что ты мужчину своего привезла, чтобы он со мной поквитался. А он сидит тихо… странно, - папа поворачивает голову к Максу, и спрашивает: - Почему за свою женщину не вступаешься?

Макс бросает на меня вопросительный взгляд, и я отрицательно качаю головой.

- Он вступается. Просто ты, папа, этого не видишь. Кулаками махать просто – для этого лишь физическая сила нужна… да ты все-равно не поймешь, - поднимаюсь со стула, и кладу Максу ладонь на плечо. – Завтракать с вами я не стану.

Подхожу к маме, отчетливо понимая, что в последний раз ее вижу. Иду как сквозь густой, ватный туман эти три шага, растянувшиеся на вечность, и крепко обнимаю ее.

Крепко, и безответно.

И ведь не спасти ее. Никак не спасти, ведь она того сама не желает. Сжилась, смирилась, что когда-нибудь отец ее…

Нет, не стоит об этом думать. Но все-же…

- Мама, - шепчу ей на ухо, - хочешь, едем с нами? Бери паспорт, загранник купим, и едем! Он тебя не найдет, Макс защитит и обеспечит. Папа… он же тебя убьет рано или поздно, ты понимаешь это?

- За столько лет не убил, - отвечает мама, и я размыкаю объятия, на которые она не ответила.

Но глядит с сожалением, и с горькой виной, которую все же чувствует передо мной.

- Пока не убил, - кривлю губы, но киваю.

Я ведь знала, что так будет. Что она откажется, но не попытаться не могла. Может, останься я здесь на месяц, два, три, и терзай маму ежечасно… может, она бы согласилась на собственное спасение. Да только вернулась бы к отцу спустя неделю, что вероятнее всего.

Созависимость.

- Прощайте, - выдыхаю, беру Макса за руку, и почти бегом покидаю родной дом.

А мысли в голове идиотские: сохранила ли мама мои детские рисунки, лежит ли на антресоли старая пластмассовая лягушка, которую я в детстве обожала. И стихи Агнии Барто, которыми зачитывалась – лежит ли маленький сборник на подоконнике, рядом с утюгом?

Не вернуться, не проверить.

И хорошо.

- Все? – спрашивает Макс.

- Все, - отвечаю ему, и мы спешим в гостиницу.

Скоро вылет, а я так и не уточнила у Макса, куда. Как он и просил, ткнула пальцем в глобус, а он билеты взял.

Надеюсь, не в Мавританию.

А то с моим везением…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

ГЛАВА 45

Макс

- Ты уверен?

Марго, как и любая женщина, интересуется, когда назад не повернуть.

Как же это типично.

- В чем, дорогая? – усмехаюсь, делая вид, что не понимаю, о чем она спрашивает.

- Что готов все бросить. Ты уверен, Макс?

- Уверен.

И это правда. Наверное, если сравнить меня с тем же Громовым, который кайф ловил от какой-никакой, но власти, то я…

… я больше делал вид.

Да, бабки - это круто.

Да, трахать красивых баб, делающих вид, что я самый-самый – льстило.

И нравилось то, что некоторые кабинеты уважаемых кем-то людей я мог с ноги открыть.

Поначалу и я перся от этого, упивался, а затем приелось. Не то, чтобы надоело, но это не то, что счастливым делало.

- Думаю, ты обманываешь, - с укоризной в голосе произносит Марго, и вид ее в темно-рыжем, ржавом парике, непривычен.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

- Думаю, ты загоняешься, - отвечаю ей в тон, и девушка поджимает губы.

Женщины! Нашла время пристать.

- Я ведь уже говорил тебе, что выбор свой я сделал, - терпеливо начинаю я, но Марго перебивает с раздражением.

- Я не о выборе, а о том, что… ну, чего ты сам хочешь? – она быстро шепчет, стараясь не привлекать к нам внимания в полупустом аэропорту Перми, из которого я и решил вылететь. – Это ведь неправильно, что только ты должен подстраиваться, Макс. Я… я люблю Марину, я рассказывала о ней, но я не такая, как она. И готова к компромиссам. Если все это делает тебя счастливым, то мы можем остаться, и я не стану тебя упрекать. Клянусь, не стану.