Бракованные (СИ) - Доманчук Наталия Анатольевна

— Давай попробуем? Остальные вещи, я обещаю, будем мерить на нее. Хочешь я помогу тебе?

Она смотрела на него с грустью в глазах:

— Дим, а это все обязательно делать?

— Да, — отчеканил он, — обязательно. Я хочу видеть возле себя красивую, стильную спутницу.

Она, расстроенная, опустила голову.

— Ну представь себе, если бы я ходил рядом в костюме бомжа? Тебе бы нравилось?

— Я не бомж, — мягко возразила Алена.

— Конечно, нет, — он приобнял ее, — ну, пожалуйста, ради меня, сделай это.

Она взяла из его рук юбку и черную водолазку и направилась в примерочную. Первым делом сняла старую юбку, надела новую и покрутилась перед зеркалом. Вызывающе. Непривычно. Она тяжело вздохнула, отвернулась от зеркала, зажмурилась, быстро стянула с себя свитер и стала натягивать нежную черную материю. Немного запутавшись в ткани, занервничала, но решила не паниковать: сделала глубокий вдох, выдох и наконец-то справилась. Осторожно повернулась к зеркалу и посмотрела на себя. Такой она себя никогда не видела. В зеркале была другая девушка. Она продолжала пялиться не двигаясь.

— Алена, все нормально? — услышала она его голос совсем рядом и вздрогнула, как будто вернулась из другого измерения.

Она открыла дверцу примерочной и увидела обалдевшие глаза Димы:

— Офигеть!

Он взял ее за руку и повел в зал, чтобы лучше рассмотреть.

— У тебя шикарная фигура! Как можно было ее так мастерски прятать? — воскликнул он.

Дима потянулся к гульке на голове, но Алена неожиданно отпрянула от него.

— Я только хотел распустить твои волосы. Можно? — попросил он, немного смущаясь.

Она медлила.

В детстве она много экспериментировала с волосами. Ей очень нравилось, когда они, длинные, спадали на ее угловатые плечи и худенькую, изогнутую спинку. Ей казалось, что они скрывают от посторонних ее неуклюжую фигуру. Но когда они были распущены и мать подбиралась, чтобы наказать ее, и хваталась за пепельные кудри, Алене было ужасно больно. Она перепробовала разные виды причесок и нашла, что косы, хвостики и распущенные волосы – самые болючие. А вот когда на голове огромная гулька, то матери неудобно ее таскать.

Дима сделал шаг назад, чтобы она поняла, что он не собирается делать ничего против ее воли:

— Хорошо, если это для тебя сложно, то оставь как есть.

Алена на секунду задумалась, затем решительно вытащила шпильки, и копна шикарных, пепельных волос покрыла ее плечи и спину.

Он с замиранием сердца подошел к ней:

— Ты обворожительна! Ты офигенна! Я не могу подобрать слов, но ты нереальная красавица.

Она закрыла лицо руками:

— Ди-и-и-има.

Он обнял ее, прижал к себе:

— Я обязательно тебе это докажу, вот посмотришь.

Остальные вещи они покупали не примеряя: кожаный пиджак к юбке, три платья-футляра разных цветов, пять водолазок, кожаную куртку, строгое пальто до колена, еще одно пальто — зимнее — почти до пят, теплую красную куртку на молнии, две пары строгих брюк и три пары джинсов.

Затем они пошли в обувной отел и там накупили в общей сложности десять пар обуви. Алена мерила обувь с удовольствием, даже любовалась ею в маленькое зеркало.

А вот в отдел нижнего белья заходить не захотела.

— Без примерки. Обещаю. — Он потянул ее в магазин, и она неохотно поплелась за ним.

Там он накупил кучу комплектов различного белья. Уже на кассе она увидала шелковую белую пижаму и потянулась к ней.

— Нравится? Бери.

Она медлила.

— Бери! Красивая, шелковая, и шею почти закрывает.

Она неуверенно взяла ее и принесла ему.

Он еще раз прошелся по магазину, выбрал ей три халатика-пеньюара и две спортивные пижамы, чтобы она ходила по дому, оплатил все покупки, передал все вещи водителю, а ей предложил пообедать и чуть прогуляться.

Они шли рядом не спеша, рассматривали витрины магазинов, потом свернули на какую-то улицу и оказались на новогодней ярмарке. И справа, и слева от пешеходной тропинки стояли лотки с товарами: меховыми изделиями, различными яркими бусами и жемчугом на подставках, чаем, льняными и хлопчатобумажными тканями, изделиями из кожи. Глаза Алены светились от счастья, она рассматривала все с таким интересом и так внимательно, как будто хотела запомнить все детали этого праздника.

А когда подошла к лавке с самодельными подарками, невольно бросила на Диму умоляющий взгляд.

— Выбирай все, что только пожелаешь, — с радостью в глазах, что она хоть что-то попросила у него, произнес он.

Она отложила в сторону деревянные ярко разукрашенные свистульки, изысканную подставку для свечей из крученой проволоки, три глиняных домика-подсвечника, рукавичку-прихватку для горячих блюд и маленькую тряпичную куколку. Дима за все заплатил, а она стала озябшими от холода руками помогать продавцу укладывать ее товары в пакет.

— Стой здесь, не уходи, — бросил Дима и, резко повернувшись, быстрым шагом направился назад к той улице, откуда они пришли.

Она растерялась. Как маленький ребенок, которого оставили на большой площади одного, стала смотреть по сторонам. Волнение, страх и даже какая-то обида заполнили ее.

В таком растерянном виде она простояла еще минуты две, робко оглядываясь, пока не увидела Диму, который спешил к ней. Она радостно побежала ему навстречу и уткнулась носом в его распахнутое пальто.

— Ну ты чего? Испугалась, что я тебя тут брошу? — он приподнял ее подбородок.

Она поцеловала его руку, а он смутился:

— Вот, купил тебе кожаные перчатки, — и стал натягивать их на ее озябшие пальчики.

— А себе купил?

Он не ответил.

— А о себе не подумал, да?

Он приобнял ее за талию и уверенно повел дальше. Она продолжала с интересом рассматривать прилавки, он заметил это, чуть помедлил и дал ей возможность выбрать темп прогулки.

Она подошла к лавке, украшенной фетровыми сосульками и оленями, и остановила взгляд на тарелках: белые, большие, с широкими полями в рифлёную полоску.

— Давай купим? — предложил Дима.

Ее глаза загорелись:

— Шесть? Да?

— Конечно, а вот смотри, еще есть точно такие же, только для первого блюда, и тоже большие, и широкие, как ты любишь.

— А мы увезем это все? — спросила Алена.

Дима на английском попросил продавца завернуть, заплатил за покупку и попросил оставить пакет у себя: он хотел прогуляться до площади.

Затем взял Алену за руку и повел к большому, освещенному гирляндами дому, окруженному высокими живыми елками в горшках.

Сразу за этим сияющим домом она увидала карусель и как-то резко окунулась в совсем другой мир — веселья и пиршества. Отовсюду доносилась музыка, люди радовались, пели, пританцовывали. Дима потянул ее дальше и привел к огромному лотку с различными вкусностями: жареными орехами, каштанами и блинами с шоколадной начинкой.

К ним подходили зазывалы и предлагали выпить пунш или глинтвейн.

— Выбирай, — он пододвинул ее ближе к прилавку со сладостями.

Ее глаза разбежались от разнообразия, но все же она выбрал блины с шоколадом, как Дима и предполагал. Пока ей заворачивали десерт, он сделал пару шагов к лотку напротив и купил один напиток.

— Это глинтвейн, — протянул он ей бумажный стаканчик, — надеюсь, тебе понравится.

Она осторожно отпила обжигающий напиток и потянула носом от удовольствия:

— Пряный. Главное, не опьянеть от счастья, — и, громко засмеявшись, покружилась, запрокинув голову. Дима улыбался и умирал от счастья, что может видеть такую красоту и что эта красота принадлежит ему.

Она аккуратно, но с удовольствием откусывала блин, запивала его и веселилась.

К Сашке они пришли к вечеру и целый час общались с сыном. Алена рассказывала, какой снег в этом году выпал на Новый год в Москве, про снеговиков во дворе на даче, про Илью и Игоря. Сашка ластился к ней, обнимал, она его нежно целовала в лоб, гладила непослушную челку.

Дима сидел рядом и оттаивал. Как кусок льда тает на солнце, так и его ледяное сердце млело, становилось мягче, оставляя на полу лужицы детского разочарования, досады и злости. Он видел, как должно быть: мать любит сына, а он обожает мать. И эта идиллия была настолько прекрасна, что он мог любоваться ими вечно.