Весеннее чудо для мажора (СИ) - Гауф Юлия

— Пройдет. У меня всегда так.

— Как так? — положила ему руку на лоб, и ужаснулась — горячий какой. Или у меня ладонь такая?

Вгляделась в его лицо — глаза закрыты, лоб потный. Лежит на моей кровати, сипит.

Тихонько перегнулась через него, и прижалась губами ко лбу. Ну точно, температура, и не слабая.

А Андрей взял, да глаза открыл именно в этот момент, и улыбнулся довольно.

— Я температуру померила. Не фантазируй, — фыркнула я.

— Люблю фантазировать, — мурлыкнул он. — Умирающий пациент и сексапильная медсестра. Температуру поцелуями измеряет, лечит своими способами… продолжай, Лиза, мне все нравится.

Может, добить его, чтобы не мучился?

Я возмущенно запыхтела, и уже хотела нагрубить, но вгляделась в него, и поняла — бредит. Нет, Андрей такое, конечно, и не в бреду может сказать. И не такое тоже, еще похлеще, но сейчас он абсолютно невменяем.

— Отпусти меня, пожалуйста, — попыталась выскользнуть из хватки его руки, удерживающей меня, но Андрей лишь сильнее ее сжал — вот больной, слабый, а силища такая, что синяки стопроцентно останутся. Не особо он сейчас свою силу контролирует.

— Никуда ты не уедешь!

— Да не собираюсь я! За аптечкой дай сходить.

— Не отпущу, — нахмурился Булатов.

— Андрей, ты же хотел сексапильную медсестру, — подошла я с другого бока, даже ласки в голос добавила — сейчас можно, а как выздоровеет, тогда и вернется моя обида на него. — Так давай я тебе ее устрою, но для этого мне нужно сходить за теплой водой и лекарствами. Или скорую вызвать?

— Никуда не пойдешь, — продолжил этот несносный упрямец.

Тогда я всхлипнула. Громко, жалобно. И Андрей открыл глаза.

— Больно, ты так ладонь сдавил, — скривила я губы, и Андрей тут же отпустил, а я отпрыгнула как кенгуру — от кровати и до прохода, сама не знаю, как умудрилась. — Лежи. Я за лекарствами. Ты бредишь.

Андрей нахмурился, но глаза не закрыл. Это даже забавно — то, как он таращится, если бы я сама не знала, насколько это тяжело: держать глаза открытыми, когда они слипаются, и чувство такое, будто в них стеклянную крошку насыпали.

У меня подобное было, когда я грипповала. Но то был вирус, а Андрей… ну здоровый же бык, и вот так его сломила ночь на крыльце?

Я бы даже подумала, что он придуривается, но Булатов не такой уж хороший актер. А если научился так играть, то ему на сцену пора, ведь сам Станиславский, уверена, вскричал бы: «Верю!», глядя на этого умирающего. Так что нет, не притворяется.

И оттого жутко. Лучше бы он снова играл. Тяжело видеть его больным, неприятно. И мысли в голове мелькают абсолютно нелогичные, учитывая все то, что Андрей сделал — что лучше бы это я вот так простыла, и в бреду лежала, а не он.

«Если к вечеру не станет лучше, то вызову скорую, и все тут» — решила я, раскладывая все имеющиеся лекарства на кухонном столе.

Лекарств у меня много, все родственники снабдили, да так, что мне хоть сейчас можно на дому клинику открывать. Или полевой госпиталь… что, впрочем, я и сделала, кажется, впустив этого захватчика.

— Андрей, приподнимись, — я вошла в комнату — он не спал, прислушивался, лицо напряженное — неужели до того горячка довела, что и правда решил, что я сбегу? — Вот, хорошо, — подсунула ему под спину еще подушку. — Это жаропонижающие, выпей, — протянула ему таблетку и стакан теплой воды.

— Да хоть яд, — слабо улыбнулся он, проглотил пилюлю, и закашлялся. — Черт, ненавижу болеть!

Я кивнула, и начала потчевать Андрея лекарствами — заставила выпить ложку мерзкой, сладкой микстуры от кашля, закапала нос, который начало закладывать.

С микстурой было хуже всего — отнекивался как ребенок, чуть ложкой в лоб не дала. И тут же папу вспомнила. Вроде, это уже из анекдотов, но папа у меня именно такой — когда болеет, он невыносим. Даже при легкой простуде он умудряется вытрепать нервы всем домочадцам: стонет, страдает, чуть ли не завещание писать собирается.

Хорошо хоть болеет редко.

Андрей, видимо, из той же категории мужиков — из тех, кто в болезни доводит до белой ручки.

— Уфф, — я откинула спрей для носа на стол, и с укором взглянула на парня. — Теперь спи, сейчас козу подою, суп тебе сделаю, и молока с маслом. Козье молоко жирное и самое то для лечения, сил наберешься.

— Нет, со мной останешься. Не хочу я есть. И молока с маслом тоже не хочу, — скривился он. — Даже на слух мерзко, а пробовать это я тем более не собираюсь.

— Будто в детстве тебя эти не пичкали, — закатила я глаза. — Тебе повезло, что у меня нет собачьего жира. Меня вот им пичкали: глотаешь ложку, и тут же запиваешь крепким чаем.

— Фу, — его снова начало колотить, я подоткнула одеяло, и потянулась к градуснику. — Нет, Лиз, меня не особо лечили. Матери не стало, когда я совсем мелкий был, да и по рассказам Антохи, моего старшего брата, ей дело только до отца было, а не до нас с ним. Тетка только поучать могла: кормила, одевала, и все на этом. Я с ней жить стал, когда мама умерла, а отец ушел к другой бабе. Антоха меня к себе забрал не так чтобы давно. Так что когда я болел, я просто спал. Сейчас сам в ахере, что меня так развезло — вроде часто на улице ночевал, даже зимой, в заброшках спал. Правда, я вискарем тогда грелся, а тут… хер знает.

— Ничего, вылечу, — тело действовало против моей воли. Потянулась к чуть влажным от пота волосам парня, провела по голове, по щеке, и он улыбнулся.

Еще и потерся об мою ладонь.

— Ты как пес, — хихикнула я, и Андрей открыл глаза.

Даже вскочить собрался.

— Пес! Лизка, я ж Булку забрал — помнишь, вместе выгуливали с тобой?

— Чокнутая хаски?

— Да. Она дома у меня, нужно покормить, и…

— И я все сделаю, а ты будешь отдыхать, Булатов, — перебила я строго — с больными и вредными только так и надо. — И бульон будешь пить, и молоко с маслом, и вообще все, что я захочу. Ясно?

— Деспот. Абьюзер, — поддел он меня. — Только, умоляю, не собачий жир! Как я после этого Булке в глаза буду смотреть?

— Дурак, — усмехнулась я.

И продолжила сидеть рядом. А ведь нужно идти Джульетту доить, кормить, чокнутую псинку Андрея проведать — а она именно что чокнутая, как почти все хаски. Бульон готовить, умыться, помыться, дипломом заниматься, и Андреем. Дел много, а я все сижу рядом с ним, хотя парень уже не удерживает силой и не сильно бредит.

Как-то хорошо стало. Уютно. Он в моей кровати, не дерзит почти, без всяких следов помады… нет, я это точно не забуду, но на минуточку ведь можно! Забыть, и притвориться, что все у нас хорошо: приболевший парень и любящая его девушка.

И жалость пробирает. За нее Андрей мне бы голову открутил, если бы понял, что я чувствую, но… никто им не занимался? Брата его старшего я помню — видела пару раз, и, честно говоря, он меня напугал. Молчаливый, весь из себя, словно не из нашего мира, а из того, где все в пиджаках и галстуках. Папа мой, наверное, тоже из этого мира, но он улыбчивый у меня, мама вообще утверждает, что отец — тот еще разгильдяй, а у Андрея…

… брат — сильно старше, суровый такой, сдержанный.

Тетка, которая будто не ребенка растила, а домашнее животное, им ведь тоже — еда есть, дом есть, и довольно.

Матери, отца не было, по сути — никто не занимался Андреем, не лечил, не воспитывал. Сам вырос как-то. Оттого и диковатый такой, наверное. У меня-то вся моя колючесть напускная, вынужденная, мягкая я, по сути, и неконфликтная, но пришлось научиться огрызаться, вот только я этому научилась на первом курсе, а Андрей в самом детстве.

Бедный…

— Лиз, ты чего там вздыхаешь? Думаешь о том, где меня похоронить? — Андрей вздрогнул, проснулся, открыл сонные глаза. — Если что, костюмчик похоронный у меня уже есть, ты его видела.

— Он стремный. Если надумаешь умирать, я похороню тебя в своем платье.

— Точно, из нас двоих абьюзер — это ты, кудрявая.

— Придется тебе долго жить, чтобы не позориться. А то с меня станется на тебя платье нацепить. Так что ты уж переживи меня, будь добр. И больше на похоронную тему не шути, — пригрозила я.